На настоящий момент существует две совершенно разных версии истории питания человечества. Одна напоминает сказку, а вторая – фильм ужасов. И обе они абсолютно правдивы.

Счастливая версия событий выглядит примерно так. За всю длинную историю человечества люди еще никогда не ели досыта, так как сейчас. Еще совсем недавно, в 60-е, почти в любой больнице любой развивающейся страны нашлись бы дети, страдающие от квашиоркора – болезни, связанной с тяжелой белковой недостаточностью, которая приводит к отекам по всему телу и вздутию живота.

Прошло всего двадцать лет, и это заболевание фактически исчезло. Другие страшные болезни, связанные с недостатком питания, такие как цинга, пеллагра и бери-бери, за небольшими исключениями остались в прошлом. Исчезновение голода – одно из чудес современности. «И они больше никогда не голодали», – звучит в счастливом конце многих английских сказок[16].

Даже в таких благополучных странах, как Англия или Франция, простые люди каждый день пребывали в страхе, что им придется лечь спать голодными, а не меньше половины своих доходов они тратили на основные продукты, такие как зерно и хлеб. В азиатских странах, экономика которых основана на выращивании риса, массовый голод регулярно убивал целые поселения.

То, что проблема голода уже не стоит так остро – настоящий феномен наших дней. Еще в 1947 году, согласно исследованиям Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН (ФАО), половина всех людей на планете постоянно не доедали. К 2015 году это был уже показатель один из девяти, даже несмотря на то, что численность населения за это время невероятно увеличилась. И число голодающих продолжает стремительно уменьшаться. Ежедневно в 2017 году количество людей, живущих в бедности (то есть тех, кто тратит на еду, одежду и кров в сутки меньше, чем 1,90 доллара на человека, учитывая инфляцию), уменьшалось на 250 тысяч[17].

Настоящий голод сейчас встречается гораздо реже. В 2016 году шведский историк Юхан Норберг в своей книге Progress («Прогресс») даже зашел настолько далеко, что заявил о полном решении проблемы продовольствия. Технологический прорыв в сельском хозяйстве, который произошел в XX веке, позволил сделать доступной еду большему количеству людей. Современный комбайн всего за шесть минут справляется с объемом работы, который в былые времена выполняли 25 мужчин за целый день, а современные склады с холодильным оборудованием помогают защитить урожай от гниения[18]. Ежедневно с каждым годом производится больше продуктов, чем раньше.

Должно быть, главные изменения в производстве продуктов стали возможными благодаря изобретению в 1910-х годах процесса Гарбера – метода синтезирования аммиака, который впервые удешевил изготовление азотных удобрений. Вацлав Смил, канадский специалист по исследованию земельных вопросов и продовольствию, посчитал, что по состоянию на 2002 год 40 % населения планеты обязаны своим существованием изобретению процесса Гарбера.

А кто-нибудь о нем хоть что-нибудь знает? Без него многих из нас сейчас попросту бы не было, однако мы скорее будем говорить о Häagen-Dazs, псевдодатском бренде люксового мороженого, придуманном бизнесменом из Бронкса в 1961 году. В некотором смысле наше невежество в вопросе о процессе Гарбера показывает, какие мы с вами счастливчики. Мы дожили до времени, когда большинство из нас могут себе позволить прежде всего думать о мороженом, а не о выживании[19].

Благодаря чудесному открытию Борлоуга и усиленному развитию сельского хозяйства урожай этой культуры в Пакистане и Индии с 1965 до 1970 года практически удвоился.

Многие из нас с ностальгией вспоминают старые добрые времена, когда было принято выпекать домашний хлеб или самим лепить тортеллини или пельмени, но никто не хочет возвращения голода. Иногда мы забываем о тех временах, когда даже в довольно богатых странах продолжительность жизни была очень коротка и люди вынуждены были добавлять в муку кору деревьев, чтобы не страдать от недостатка еды.

Даже не самые бедные, те, кто не голодал, вынуждены были всячески экономить продовольствие, особенно зимой, до изобретения холодильников, и рацион был основан на зерновых и соленом мясе без пряностей, твердом и с гнильцой, которое, конечно, нельзя назвать деликатесом[20].

Сегодня нам круглый год доступно нелепо огромное количество еды, разнообразие и свежесть которой наши бабушки и дедушки не могли себе даже представить. В городе, где я живу, в трех минутах ходьбы в любую сторону от моего дома можно найти магазин, полки в котором буквально ломятся от еды.

Пойдете на восток – попадете в китайский супермаркет и мясную лавку, пойдете на юг – купите в азиатском овощном все – от свежей мяты и любой существующей в мире специи до домашней самсы и фалафеля. Пойдете на север – увидите магазин здорового питания, предлагающий хлебную закваску, древние зерновые культуры и органические яблоки, и Hungarian deli[21], в котором можно приобрести даже самый замысловатый европейский сыр, название которого я с трудом могу произнести. На западе и востоке расположились четыре противоборствующие между собой супермаркета, их ассортимент просто невозможно перечислить: свежие фрукты и злаки, мясо и рыба, различные масла и уксусы, имбирь и чеснок.

Невероятно, но я стала воспринимать это изобилие как должное. В тех редких случаях, когда я захожу в один из этих многочисленных магазинов, чтобы купить конкретный товар, но он отсутствует в продаже («Пармезан закончился в воскресенье вечером! Возмутительно!»), то чувствую легкое раздражение, потому что не могу удовлетворить свое желание съесть именно это и именно сейчас.

Развитый мир сейчас переживает новый Век Наслаждения, свободный от последних признаков послевоенных лишений. Голод закончился, а на смену ему пришла радуга вкусов. Повара снова учатся искусству мариновать и ферментировать, но сейчас можно делать это с любовью.

Никогда еще мир не видел столько кружек божественно вкусного кофе с искусно нанесенными рисунками на молочной пенке. Умные домашние плиты позволили нам готовить более изысканно, чем даже 10 лет назад. Уже никто высокомерно не скажет, что вы ничего не понимаете в кулинарии, если мастерски не готовите полдюжины особых французских соусов и суп-пюре из морепродуктов. Голова кружится от всевозможных рецептов в интернете с указанием точного веса ингредиентов и времени приготовления.

В то время как наши бабушки и дедушки (в англо-американском мире, по крайней мере) видели на столе только мясо и пару овощей, содержимое наших тарелок неожиданно вышло на международный уровень: яйца пашот по-турецки, посыпанные сумахом и яркие салаты с манго и лаймом.

Только подумайте, как буднично для нас есть такие продукты, как оливки «каламата» и кускус, как будто мы с рождения только ими и питались. Но обилие еды породило новые трудности. Нам кажется, что широкодоступная дешевая еда – словно сон наяву. Все же, возможно, что сон этот кошмарный. И утверждение Норберга о том, что проблема продовольствия решена, нельзя признать верным, потому что рацион современного человека стал главной причиной смертей и заболеваний в мире. Та самая еда, которая спасала нас от голода, сейчас убивает нас.

Впервые, по статистике, в 2006 году число страдающих от ожирения превысило количество тех, кто недоедает. В этом году 800 миллионам человек все еще не хватало продовольствия, но в то же время миллиард людей имели лишний вес и ожирение. Для наших голодных предков оказаться в мире с обилием еды означало то же, что и найти клад, но жизнь показывает, что новые калории не приносят счастья нашему организму[22].

Наш современный рацион изобилует сахаром и очищенными углеводами, но ему не хватает важных для организма микроэлементов, таких как железо и витамины. Недостаточно едят сейчас не только те, кто голодает, но и те, кто страдает лишним весом. Слово «недоедание» означает уже не просто не есть досыта, а получать неполноценное питание, что возможно при любом неадекватном рационе. Видимо правительства не предпринимают ничего в отношении ухудшившегося из-за современной еды здоровья населения, так как им кажется, что недоедание должно выглядеть по-другому.

Несмотря на то, что голод исчез, недоедание в любых его проявлениях – сейчас проблема каждого третьего человека на планете. В большинстве стран (включая Китай, Мексику, Индию, Египет и ЮАР) люди одновременно получают слишком много калорий и слишком мало необходимых для здоровья микроэлементов и белка.

Как результат, не только на Западе, но и по всему миру растет число людей, страдающих от гипертонии, сердечной недостаточности, диабета второго типа и предотвратимых форм рака. Главная причина этих бед в том, что диетологи называют «неполноценным питанием», а остальные – просто «едой»[23].

Пойти в обычный супермаркет сейчас значит не просто увидеть там свежие продукты, а ряды и ряды соленых и жирных закусок, глазированных хлопьев, так называемого «хлеба», хотя никто не делал хлебную закваску и расстойку теста при его приготовлении, сладких напитков всех расцветок, якобы «полезных» йогуртов, в которых больше сахара, чем самого йогурта.

Огромные изменения в современном рационе происходили вместе с другими колоссальными переменами в обществе: распространением автомобилей, электрических кухонных комбайнов, гаджетов всех видов, что сделало нас намного малоподвижнее, чем предыдущее поколение, даже если мы посещаем тренажерный зал. Механизация сельского хозяйства, которое производит продукты, чтобы прокормить миллиарды людей, живущих на планете, также отразилась даже на самих фермерах, которые теперь ведут сидячий образ жизни.

Совершенно очевидно, перемена, произошедшая в нашем пищевом поведении всего за пару десятков лет, отразилась на здоровье людей. Возьмем, к примеру, диабет второго типа. Причины этой изнуряющей болезни, симптомы которой – постоянная усталость, головные боли, повышенное чувство голода и жажды, все еще обсуждают специалисты.

В 2016 году у более чем 600 детей в Великобритании был диагностирован диабет второго типа. Ранее, в 2000 году, не было зафиксировано ни одного такого случая[24].

Так мы живем в продуктовом раю или аду? Невозможно объединить эти две мысли в одну. Но в 2015 году группа ученых из США, Великобритании и Европы разработала систему оценки рациона питания в мире, которая показала, что обе эти истории правдивы: наше питание улучшается и ухудшается одновременно.

Наступает вечер холодного зимнего дня. Я сижу в кафе на верхнем этаже союза аспирантов Кембриджа с Фумиаки Имамура, 38-летним ученым. Он пьет черный кофе, я – чай «Английский завтрак». Имамура носит прическу в стиле The Beatles и яркий галстук, он из Токио, но последние 15 лет живет на Западе и изучает связь между рационом питания и здоровьем. «Вокруг еды так много мифов», – говорит Имамура. «Один из них, – продолжает он, – в том, что существует такая вещь, как совершенное здоровое питание».

Каждое человеческое сообщество по всему миру потребляет некоторое количество «полезной» и «вредной» пищи, но важно другое – где нарушается баланс. Исследования, которые проводит Имамура, показывают, что во многих странах мира сейчас едят больше полезной еды, чем когда-либо, но и вредной тоже. У многих из нас возникает «раздвоение личности», когда дело доходит до еды, и это неудивительно, учитывая, какое сумасшедшее по своей сути предложение в сфере питания нас окружает. Нам доступно большее количество свежих фруктов, но и больше сахарных хлопьев и картошки фри.

Имамура – лишь один представитель большой исследовательской группы ученых, работающих в разных университетах США и Европы. Сам проект находится в Университете Тафтса в Бостоне, и им руководит профессор Дариуш Мозаффарян, один из ведущих ученых, которые сейчас изучают огромную базу данных в сфере питания в разных странах.

В 2015 году Имамура опубликовал статью в медицинском журнале The Lancet, которая вызвала всплеск обсуждений среди ученых сферы питания. Группа эпидемиологов составила мировую карту состояния здоровья и рационов питания с изменениями, произошедшими за 20 лет, с 1990 до 2000 года[25].

Возможно, вы спросите, как оценивается качество еды? Одни считают, что в расчет надо брать количество овощей и жирной рыбы, которые человек употребляет в пищу. Другие полагают, что если человек не пьет сладкие напитки и не ест фастфуд, то у него уже здоровое питание. Очевидно, это два противоположных взгляда на данный вопрос.

Большинство специалистов в области питания и здоровья вынуждены были признать верность и того и другого подхода: к примеру, употребление большого количества «полезной» рыбы автоматически сопровождается «вредной» солью. Но, увы, люди – непоследовательные существа.

Японцы, про которых принято говорить, как о нации с невероятно «полезным» рационом питания, потребляют большое количество и рыбы, и соли: один продукт из группы «полезных» и другой – из «вредных». Они едят много очищенного белого риса («вредное») вместе с большим количеством темно-зеленых овощей («полезное»). Как мне рассказал Имамура, он в основном ест овощи и рыбу, хотя также употребляет большое количество соли в виде соевого соуса и, как эпидемиолог, прекрасно знает, что, по многочисленным исследованиям, большое потребление натрия приводит к высокому кровяному давлению.

В прошлом предпринималось много попыток оценить качество питания в мире, но большинство исследований были склонны изображать людей более рациональными существами, чем мы есть на самом деле.

Новатором Имамуру сделало то, что он и его команда анализировали данные по здоровой и нездоровой группам продуктов отдельно, что гораздо ближе к нашему обычному пищевому поведению.

Имамура и его коллеги составили перечень «полезных» продуктов: фрукты, овощи, рыба, фасоль и бобовые, орехи и семена, цельнозерновые, молоко, полиненасыщенные жирные кислоты (содержатся, к примеру, в подсолнечном масле), омега-3 растительного происхождения, пищевая клетчатка. И отдельный реестр «вредных» продуктов: сладкие напитки, необработанное красное мясо, мясопродукты, насыщенный жир, трансжиры, холестерин и соль. (Имамура понимает, что некоторые могут поспорить с этими списками.)

Все еще продолжаются дебаты среди ученых в сфере питания относительно вредности насыщенных и ненасыщенных жиров. Но главный вопрос не в том, насколько вредны насыщенные жиры, а чем их замещать (что верно и в других случаях). Доказано, что если вы заменяете насыщенные жиры обработанными углеводами, то вредите организму, а если оливковым маслом и грецкими орехами, то, наоборот, улучшаете его работу[26]. Но, основываясь на том, что эпидемиологи сейчас знают о разных видах питания и последствиях для здоровья, эти списки лучшее, что они могли сделать. Затем исследователи попытались расположить на карте мира количество потребляемых продуктов из обеих групп.

«На самом деле мы не так много знаем о том, что люди едят, – обезоруживающе продолжает Имамура, делая глоток черного кофе. – Дать оценку рациону питания – сложная задача».

Они пригодятся, чтобы отследить действительно глобальные перемены: увеличение потребления лососевых, уменьшение – сельди, к примеру. Часто информация от поставщиков продуктов раскрывает правду о нашем питании, которая скрывается за ежедневной суетой покупок и готовки. Многое из того, что я рассказываю в этой книге, основано именно на рыночных данных, потому что это единственно доступные точные цифры.

Но эти сведения имеют недостатки: во-первых, они показывают пищевое поведение только среднестатистического потребителя страны, во-вторых, не дают понимания, что происходит с продуктами, когда люди приносят их домой. Они готовят на пару эту зеленую фасоль, а сардины – на гриле и съедают вместе? Или оставляют все это гнить в холодильнике?

Другой способ отследить рацион питания – попросить их вести пищевой дневник временны́м промежутком в 24 часа 7 дней в неделю. Имамура утверждает, что эти данные предпочтительней, потому что дают более точную картинку того, как потребители ведут себя в сфере питания. Загвоздка в том, что мы склонны лукавить, когда речь заходит о еде: «Нет, я больше не буду покупать и есть эти суперсырные начос», «Да, я съедаю пять фруктов и овощей каждый день». Мы также часто забываем о батончике Snickers, которым в спешке перекусили между делом.

Единственная возможность добиться точности – это исследовать биомаркеры в человеческом теле подобно судмедэкспертам. В последние годы эпидемиологи начали изучать следы нашего рациона в сыворотке крови, образцах волос и даже ногтей (используют ногти с пальцев ног, а не рук, так как они меньше контактируют с окружающей средой). Анализ ногтей – вероятно, лучший способ измерить количество селена в организме, и это важно, так как его низкий уровень связан с возникновением диабета второго типа и детским ожирением.

Универсальный и самый обычный биоматериал, который используется в диетологии, – моча. В отличие от ногтей, которые отрастают неделями, моча (как это сказать поделикатнее?) бесконечно возобновляема и показывает следы различных продуктов. Пока мы еще не достигли таких высот, и исследователи не могут точно сказать по анализу вашей мочи, что вы ели клецки из шпината на обед и ризотто с тыквой на ужин, но, возможно, такой день не за горами. Между тем анализ мочи сейчас больше используется для измерения количества потребляемого натрия. Имамура и его коллеги изучили 142 исследования и выяснили количество соли, которое потребляет большинство людей на планете[27].

Во время написания этой книги работа Имамуры являлась наиболее полным обзором качества питания людей на планете в отношении его влияния на здоровье. Исследователям удалось собрать информацию о 88,7 % взрослого населения планеты. Учитывая ее, они создали карту, показывающую с разных сторон то, что мы едим: с одной – сколько полезной еды потребляют люди в одной стране, с другой – как много вредной.

Один и тот же человек может с одинаковым упоением наслаждаться и ломтиком спелой дыни, и жареными луковыми колечками, с которых капает жир. Разные страны имеют также противоречивые вкусы. С 1990 года потребление «полезных» продуктов, бесспорно, возросло по всей планете, но это необязательно означает, что все люди начали правильно питаться.

Рассмотрим, к примеру, фрукты. С 1990 года общемировое потребление овощей осталось таким же, но фруктов – возросло в среднем на 5,3 грамма на человека в день. По всему миру для людей, которые могут позволить себе часто лакомиться фруктами, они стали излюбленным перекусом.

Увеличение их потребления дает основание верить сказочной теории еды (если не учитывать тот факт, что современные фрукты уже далеко не так полезны, как раньше). Из 187 стран не больше 20 увеличили потребление полезной пищи, особенно за счет фруктов и несоленых орехов[28].

Но результаты исследования Имамуры также подтверждают и кошмарную историю еды. Цифры совершенно ясно показывают, что потребление большого количества сладких напитков, трансжиров и мясопродуктов стало обычным явлением в мире за 1990–2010 годы. В 2010 году население примерно половины стран в мире стало употреблять намного больше вредных продуктов, чем в 1990-м. Пугающе больше. Процент неполезной еды растет в наших рационах значительно быстрее, чем полезной. Но рост не везде одинаков.

Самой большой неожиданностью в результатах этого исследования стало то, что странами с лучшим для здоровья рационом оказались совсем не богатейшие страны Европы или Америки, а африканские, в основном менее развитые государства из региона к югу от Сахары. Ниже приведены десять стран, где люди едят наиболее здоровую пищу, начиная от самых правильно питающихся:

Чад

Мали

Камерун

Гайана

Тунис

Сьерра-Леоне

Лаос

Нигерия

Гватемала

Французская Гвиана

Барри Попкин, детство которого прошло в 1950-х годах в Висконсине, пил только чистую воду и молоко, если не считать небольшой стакан апельсинового сока по утрам. Его отец пил чай, а мать – кофе. Как он рассказывает в своей книге 2009 года The World is fat, его родители могли насладиться бокалом вина по выходным. Никто в семье Попкина не пил каждый день латте с сахаром или сладкие энергетические напитки, а взрослые – алкоголь. Не было смузи или мокко фраппучино с белым шоколадом. Попкин, профессор в области питания Университета Северной Каролины в Чапел-Хилл, считает своей миссией выяснить причины, почему наши модели питания так изменились за последнее время, найти способы сохранить лучшее из изменений и попрощаться с худшими из них[36].

Искала ли я точные факты о перекусах и потреблении сахара или статистику о том, как изменилось питание в Китае за последние десять лет: он, казалось, был соавтором всех исследований. Он был также вовлечен в государственную работу по улучшению политики в сфере питания во многих странах, включая Мексику, Чили, Колумбию и Бразилию.

С фотографии на его веб-сайте на меня смотрел энергичный человек лет семидесяти с седой бородой, но этот Попкин был таким плодовитым, что я начала сомневаться, существует ли он на самом деле или это команда ученых-диетологов, штампующих научные труды где-то на фабрике.

Когда я впервые написала Попкину письмо, чтобы договориться о телефонном интервью, он сразу же отправил ответ, в котором сообщил, что у него «безумная» неделя, однако он сможет поговорить со мной ровно в 9 утра по североамериканскому восточному времени в понедельник.

Точно в это время низкий голос ответил на звонок и сразу начал объяснять, как радикально изменилось питание миллиардов людей по всему миру. Он говорил с большим авторитетом о маркетинге чипсов и полуфабрикатов, о росте потребления сильно подслащенных напитков и уменьшении роли домашней кухни. «Это радикальная перемена, – сказал Попкин, – и придется сражаться, чтобы полностью все поменять».

Попкин заинтересовался вопросами питания еще в 1965–66 годах, когда был студентом-экономистом и год прожил в трущобах Старого Дели. Индия стала для него шоком: после скромного, но комфортного американского детства Попкин ощутил на себе крайность настоящего голода. Вернувшись в Штаты, он решил использовать свои знания в экономике, чтобы помочь улучшить питание людей. Тогда он предполагал, что ключевой проблемой еще долгое время останется голод[37].

Однако к 1980-м годам Попкин заметил, что ситуация радикально меняется и постепенно основной проблемой западного мира становится ожирение. С огромным потрясением он наблюдал, как набор хронических болезней охватил весь мир. Он был одним из первых экспертов в этой сфере, который заявил, что ожирение стало глобальным явлением, а не только западным.

Попкин придумал термин «эволюция питания», чтобы объяснить изменения, происходящие по всему миру вместе с развитием экономики. Когда страна становится богаче и открывается для мирового рынка, ее население почти неизбежно начинает питаться по-другому, потребляя больше жира и мяса, сахара и различных закусок и меньше цельнозерновых и бобовых. Попкин заметил, что везде, где устоялся этот рацион, жизнь становится легче, но появляется множество болезней[38].

Вначале мы были охотниками и собирателями, которые придерживались в основном нежирной диеты, состоящей из мяса диких животных, разнообразных растений и ягод.

Во время верхнего палеолитического периода, который начался около 50 тысяч лет назад, больше половины рациона наших предков приходилось на растительную пищу, а остальное – на животную. В этом обществе люди были вынуждены взаимодействовать, чтобы добывать еду. Мы изобрели огонь, но не кастрюли.

Продолжительность жизни была коротка – если повезло и вы не подхватили какую-либо инфекцию, легко можно было умереть насильственной смертью. Но археологи предполагают, что люди на этом этапе (в зависимости от климата в месте проживания), дожившие до взрослого возраста, имели в основном хорошее здоровье, с небольшим дефицитом питательных веществ.

Второй этап, начавшийся примерно 20 тысяч лет до н. э., был эрой сельского хозяйства. С переходом на основные зерновые агрокультуры начался бурный рост населения. Появились глиняные сосуды и более сложные жернова. Рацион питания охотников и собирателей в виде диких растений и мяса уступил место пище на основе злаков, будь то рис и просо в Китае или ячмень в Месопотамии.

Благодаря сельскому хозяйству впервые появились продовольственные излишки, что освободило многих людей от необходимости добывать пищу и дало толчок для развития огромных новых цивилизаций, таких как долины Инда (где в наши дни находится Пакистан).

Но у сельского хозяйства был существенный недостаток – уменьшилось разнообразие продуктов питания. Вторая фаза характеризуется не только культивацией основных зерновых культур, но и ростом голода и внезапным увеличением проблем, связанных с дисбалансом питания. Неполноценный рацион по количеству и качеству стал причиной того, что люди несколько уменьшились в размере и начали страдать различными видами авитаминоза. Разница в здоровье человека первой и второй стадии является обоснованием популярной «палеодиеты», приверженцы которой пытаются вернуться на 25 тысяч лет назад и питаться так, как будто сельское хозяйство никогда не было изобретено.

Однако не стоит так далеко забираться в прошлое, чтобы найти более полезный для здоровья рацион питания, чем у большинства современных людей. В Европе можно вернуться всего на пару сотен лет назад, к третьему этапу, который Попкин называет «отступающим голодом». В течение этого периода новые технологии в сельском хозяйстве, такие как севооборот и удобрения, сделали возможным более разнообразное и обильное питание, с меньшим количеством продуктов на основе крахмала и большее разнообразие овощей наряду с животным белком.

В третьей стадии благодаря новым методам – сушки, консервирования и маринования – возможности приготовления пищи расширились. Этот период также был свидетелем медленного снижения смертности. Многие из авитаминозных заболеваний (таких как цинга и бери-бери) начали отступать, когда рацион обогатился питательными веществами. По модели Попкина, многие страны Тропической Африки переживают этот этап сейчас. Это и объясняет, почему их еда более благоприятна для здоровья в сравнении с промышленно развитым миром (о чем и сделал вывод в своей статье Имамура).

Но затем наступает современный, четвертый этап. Он качественно отличается от любых других.

На этой же стадии совершился прорыв в медицине, ожидаемая продолжительность жизни человека достигла новых максимумов, уменьшились авитаминозы. Но теперь, как никогда раньше, высок процент населения, которое страдает от хронических заболеваний, связанных с нездоровой едой. Питание «эволюционировало» в западном мире в течение нескольких послевоенных десятилетий, а сейчас это происходит ускоренными темпами среди людей с низким и средним уровнем доходов и в других странах. Этот переход объясняет, почему мы сейчас страдаем от избытка еды, а не от голода.

Этап четвертый – это радикальный разрыв с прошлым, переизобретение еды и переосмысление ее значения в жизни человека. Одна из самых отличительных черт четвертого этапа – однородность еды. Поскольку сельское хозяйство становится частью международной торговли, люди, даже если они живут на разных континентах и их разделяет океан, начинают питаться одним и тем же набором глобальных сельхозкультур.

На протяжении веков только в особые дни и праздники готовились такие жареные блюда, как оладьи и пончики. Зато сейчас человек может купить упаковку чипсов из порошкового картофеля и пшеничного крахмала, приправленного ароматизатором «барбекю», и есть, сидя на диване, не потому, что у него праздник, и даже не потому, что он голоден, а просто от скуки. И только на четвертом этапе в это же самое время где-то на обратной стороне планеты на другом диване другой человек в том же тоскливом настроении может есть точно такие же чипсы.

Но изменился не только глобальный продуктовый рынок. Поменялись и наши личные предпочтения: мы тяготеем к одинаковой еде. Начиная с 1960-х годов и по сей день люди во всем мире все меньше зависят от локальных продуктов питания, приготовленных в семье или на родине, и начинают есть другие, «инопланетные», выращенные за тысячи и десятки тысяч километров от их дома. Мы стали потреблять так много этих чужеземных продуктов, что они перестали казаться нам странными на вкус. Изменились не только блюда, которые мы едим, но и основной состав нашего рациона.

Народы уже много раз корректировали свои привычки питания (в конце концов, помидоры не росли в Италии, а чай – в Великобритании), но недавняя глобальная гомогенизация вкуса беспрецедентна. Внезапно миллиарды людей в разных странах начали потреблять один и тот же ассортимент ингредиентов. Никогда прежде не происходили изменения рациона в таком масштабе и одновременно на большей части планеты.

Эта перемена была настолько глобальна и обширна, что мы не успели среагировать или хотя бы заметить, что именно изменилось. Как будто небо стало вместо синего зеленым. Но люди ничего не имеют против, наши глаза привыкли, и мы продолжаем жить как ни в чем не бывало.

Раньше это был фундаментальный факт о людях и питании: разные народы едят непохожую еду. Мы всеядны, и в нас заложено умение приспосабливаться к разнообразным пищевым средам. На вопрос «что такое еда?» вы бы получили совершенно разные ответы в зависимости от того, где вы задавали этот вопрос – в Лагосе или в Париже. В прошлом «еда» не была чем-то единым, она была многообразна и зависела от местной культуры, доступных продуктов, идей и предрассудков.

В 1980-х я была ребенком и помню, как взрослые в Англии с ужасом говорили о том, что японцам нравится есть… сырую рыбу! Это казалось невероятным. В их голосе было непонимание и отвращение, как будто те глотали живых лягушек. Я никогда бы не подумала, что однажды для этих же людей, уже постаревших и поседевших, будет нормально забежать в самый обычный британский магазин и купить лоток суши на обед. Теперь мы живем в мире клонов – можно есть пиццу в Пекине, а китайские пельмени в Риме и даже не удивляться несоответствию.

На культурном уровне было замечательно наблюдать некоторые из этих изменений. Пропало множество застарелых барьеров и предрассудков, которые мешали людям наслаждаться едой других народов. Многие западные люди, привыкшие с подозрением смотреть на все слишком чесночное, острое и с резким запахом, теперь с удовольствием вкушают барбекю с корейскими пряностями и огненное тайское карри.

Но если наши вкусы с одной стороны расширились, то сильно сузились с другой, особенно на уровне выбора ингредиентов. Когда «еда» становится общим понятием по всей планете, она перестает быть пищей в понимании наших предков. Где бы на планете мы ни жили, поразительное сближение происходит в наших привычках питания.

В начале 2010-х годов команда исследователей во главе с Колином Хури, американским экспертом по биологическому разнообразию, проанализировала, как рацион питания изменился за последние пятьдесят лет, с 1961 по 2009 год, используя данные ФАО о поставках продовольствия. Для каждой страны, о которой они смогли собрать сведения (152 государства, 98 % населения мира), вычислили количество потребленных сельхозкультур, объем содержащихся в них калорий и других питательных веществ на душу населения. В целом ученые рассмотрели 53 различных продукта: от апельсинов до риса, от семян кунжута до кукурузы[39].

Я начала просматривать данные на сайте ФАО, пытаясь выяснить, чем «обычный» глобальный потребитель в 1960-х годах отличался от современного. Но потом поняла, что сама формулировка вопроса была неверной. Все дело в том, что в 1960-х годах в большинстве стран не было такого понятия, как обычный потребитель. Существовало множество специфических и совершенно непохожих моделей питания. Тогда в Бразилии ели кукурузу, а сорго – в Судане. В Британии жили любители стейков и пирогов с почками, а гуляша – в Венгрии. Не было смысла задумываться о том, как питается обычный человек в глобальном понимании, потому что такого усредненного человека попросту не существовало.

После анализа Хури мы можем говорить о глобальном стандартном потребителе, потому что только сейчас люди пришли к таким поразительно похожим привычкам в питании. Возможно, самое большое изменение произошло в количестве потребляемой пищи: в среднем, по сравнению с шестидесятыми годами XX века, оно выросло на 500 калорий в день (с 2237 калорий в 1961 году до 2756 калорий в 2009 году).

Глобальный среднестатистический потребитель сегодня ест намного больше продуктов из любой категории, чем его предки. С 1960-х мы начали потреблять больше обработанных зерновых и жира, пить больше алкоголя, и, если коротко, то мы просто намного больше едим. Обычный человек потребляет много сахара и риса и крайне мало фасоли и бобовых.

Хури и его коллеги подсчитали, что по всему миру более двух третей национальных поставок продовольствия составляют зерновые культуры, которые являются иностранными для страны потребления[41].

Однажды дождливым весенним утром я разговаривала по телефону с Колином Хури, который находился на работе, в Национальном банке агрокультур США в Колорадо. По его утверждению, он занимается не питанием, а ботаникой. «Я за разнообразие» – его слова. Хури – один из многих биологов, которые считают, что будущее планеты и существование здоровой экосистемы зависит от поддержания максимального биоразнообразия. Когда он и его коллеги начали собирать данные о мировом продовольствии, Хури был поражен, увидев насколько однородным стал глобальный рацион питания.

Хури живет в Денвере, где в местных закусочных и кафе очень популярен буррито, особенно в выходные дни. Это жирное и согревающее блюдо в виде конверта из лепешки-тортильи, в которую завернуты яйца, картофель, зеленый перец чили, сыр и разные виды мяса: колбаски чоризо, иногда бекон или стейк. Этот перекус – местная гордость, как чизкейк «Филадельфия».

Для тех, кто любит денверский буррито, такая еда – отличительный знак. Но в другом смысле эта «местная» американская достопримечательность совсем не самобытна.

Бекон и яйца производятся на гигантском заводе в Айове. Яйца жарят на соевом масле из Бразилии. Что касается пшеницы для лепешки, в которую собирают все остальные ингредиенты, это та же, похожая на пыль, рафинированная белая мука, из того же современного сорта пшеницы без запаха, который входит в состав большинства видов хлеба в Америке: от бубликов и нарезанного Wonderbread до булочек для хот-дога. Ингредиенты могут быть перемешаны по-разному, но и денверский буррито, и гамбургер, и картофель фри в Нью-Йорке, и пицца пепперони на Филиппинах – лишь картинки калейдоскопа, собранные из одних и тех же стеклышек.

«Люди потребляют очень много одних и тех же растительных культур, – рассуждает Хури. – Повсеместно произошли изменения в питании, но в их основе лежит скудный список видов». В некотором смысле прыжок в четвертый период похож на появление сельского хозяйства на второй стадии: сужение рациона питания, приносящее новые болезни.

Если не брать во внимание упаковку, где написаны название, бренд и состав, большинство людей, от Рио до Лагоса, в значительной степени получают энергию из мяса, сахара, очищенной пшеницы, риса и рафинированного растительного жира. Среднестатистический глобальный потребитель питается несколькими основными продуктами, большинство из которых были привезены из-за рубежа, прежде чем попали в ближайший магазин. Обычный человек получает большую часть своих ежедневных калорий (1876) всего из шести источников.

1. Продукты животного происхождения

2. Пшеница

3. Рис

4. Сахар

5. Кукуруза

6. Соевые бобы

На продукты животного происхождения и пшеницу приходится около 500 калорий, по 300 калорий – на рис и сахар, 200 калорий – на кукурузу и 76 калорий – на соевые бобы. По сравнению с этими шестью элементами рациона доля всех остальных продуктов питания совершенно незначительна[42].

Это гомогенное питание влияет на наш кишечник. По сравнению с обычным состоятельным жителем Запада охотник-собиратель из племени хадза в северной части центральной Танзании, который потребляет постоянно меняющийся набор корней, ягод и дикого мяса, обладает на 40 % более разнообразным микробиомом (сообщество человеческих микроорганизмов). Менее разнообразная микрофлора в кишечнике связана с ожирением и диабетом второго типа[43].

Стоит отметить, что некоторым странам движение к глобальной диете пошло на пользу. «Есть места, – указывает Хури, – где, бесспорно, эта тенденция означает увеличение разнообразия» по сравнению с ситуацией пятидесятилетней давности. В целом рацион в мире стал более сбалансированным по сравнению с 1960 годом, если за критерий взять равномерное распространение различных продуктов.

До недавнего времени многие страны в Восточной Азии были опасно зависимы от своего основного продукта – риса. Помимо того, что это однообразный способ питания, такие однокомпонентные диеты опасны, когда случается неурожай, и это наглядно продемонстрировал ирландский картофельный голод в XIX веке. Благодаря открытию новых мировых рынков жители стран Восточной Азии, таких как Вьетнам, теперь добавили в свой рацион пшеницу и картофель, что обогатило его питательными веществами и обезопасило население в сфере питания.

Человечеству известны и доступны около семи тысяч съедобных растений, но 95 % нашего рациона состоит всего лишь из тридцати. Люди – всеядные животные и физиологически приспособлены питаться разнообразно, поэтому есть что-то странное и неправильное в этом ограничении в выборе продуктов[44].

Вы, как и я, удивитесь, узнав, что США – совсем не самая обычная страна с точки зрения питания, ведь рацион здесь довольно экстремальный. Например: американцы потребляют примерно в два раза больше калорий в виде мяса, чем среднестатистический человек (около 1000 калорий против 500). И потребление сахара и подсластителей в Америке гораздо выше средних мировых цифр.

А чтобы найти тех самых обычных потребителей, стоит присмотреться к некоторым странам развивающегося мира со средним уровнем дохода, особенно в Латинской Америке. Эти государства, кажется, меняют свое питание в соответствии с общемировыми показателями.

С точки зрения потребляемых агрокультур одно из самых среднестатистических мест в мире в сфере еды – это Колумбия. Раньше здесь главным из четырех источников калорий была кукуруза, затем шли продукты животного происхождения, сахар и рис. Теперь порядок изменился. На вершине списка продукты животного происхождения (518 калорий), затем сахар (404 калории), кукуруза (368 калорий) и рис (334 калории). По сравнению с 1960-ми годами люди в Колумбии потребляют гораздо больше пшеницы, сахара и рафинированного жира[45].

Раньше сама мысль, что колумбийцы питаются самой обычной пищей, показалась бы смехотворной. До недавнего времени пищевые привычки этой страны не просто отличались от европейских и США, но были уникальны даже для остальной Латинской Америки. Как можно назвать «среднестатистическим» государство, где люди завтракают молочным супом с яйцами, украшенным зеленым луком и листом кориандра. Это чангуа – традиционное успокаивающее блюдо, как рисовый отвар или куриный бульон. Другим отличительным элементом колумбийской кухни был ее уникальный и широчайший ассортимент тропических фруктов.

Во время поездки в Испанию весной 2017 года я общалась с известным колумбийским писателем Эктором Абадом, автором волшебной и странной книги Recipes for Sad Women («Книга рецептов для грустных женщин»). Незадолго до заката мы прогуливались по городу Сан-Себастьян и Абад рассказывал мне о своей любви к старинным книгам и вещам. Он вспоминал, что когда впервые приехал из Колумбии в Италию, то очень удивился итальянской привычке есть фрукты в конце приема пищи, а не в начале.

В Колумбии во времена юности Абада, если семья могла себе позволить, то обязательно ставила местные фрукты на стол перед каждым ужином. Ассортимент колумбийских плодов варьируется от сочных розовых гуав до гуанабан, которые позднее Абад описал мне в электронном письме как «фрукт с кожурой динозавра и сладкой влажной мякотью, которую легко жевать».

В 1960-х годах, когда Абаду было восемь лет, американский студент по имени Кит приехал навестить свою семью. Кита «почти стошнило», когда мать Эктора предложила ему суп чангуа на завтрак. Кит также не был поклонником арепы, колумбийского кукурузного хлеба, муку для которого раньше каждый день мололи, а затем выпекали свежие лепешки. Кит жаловался, что в городе Медельин негде купить гамбургер. А Абад только подростком впервые попробовал странное и очень калорийное блюдо под названием «пицца».

Сегодня Абад и его жена едят старые добрые блюда колумбийской кухни, те, рецепты которых им известны. Они готовят множество супов, рыбу и блюда из мяса, риса и овощей. Но подобная еда уже не норма для колумбийцев. Писатель признает, что если Кит снова приедет сюда, для него не составит проблемы найти все, что он привык есть в Лос-Анджелесе.

Абад заметил, что у колумбийской молодежи очень быстро изменилось пищевое поведение: по его словам, прошло «может, пять, может, десять лет». Он видит, что молодые колумбийцы предпочитают есть на завтрак вместо излюбленных ранее кукурузных арепа западный белый хлеб в нарезке. Он наблюдает, как они едят гамбургеры вместо риса и фасоли. Он видит, как они пьют не свежевыжатые фруктовые соки, а различную газировку от 7up до Colombiana – местный напиток, который, по словам Абада, «слаще, чем сироп». Ему грустно от того, что вместе со старинными блюдами страна потеряла свое величие. Его 94-летняя мама до сих пор готовит себе чангуа, когда ей нездоровится. Но никто из его знакомых больше так не поступает.

То, что мы наблюдаем в Колумбии, происходит повсеместно. Дети по всей планете едят одинаковую еду, что пугающе странно. Вы не ожидаете, что у школьников в Португалии и в Китае может быть одинаковый перекус после занятий. Но семь тысяч детей в двенадцати странах в возрасте 7–11 лет были опрошены в 2011–2013 годах, и оказалось, что у всех них очень схожий рацион. В частности, те дети, которые питаются «неправильно», едят одно и то же: упакованное печенье, злаковые батончики, сладости известных марок, шоколад и крекеры[46].

Результаты исследования говорят, что совершенно неважно, насколько богата семья ребенка, откуда он родом, из Австралии или Индии, Финляндии или Кении – все дети ели однообразную еду, которая не имела ничего общего с традиционной кухней страны их проживания. Дети ели картофель фри и пили газированные напитки, им давали пончики и чипсы, торты и мороженое. Девятилетний мальчик в Бангалоре и его ровесник в Оттаве имеют доступ к тем же газированным напиткам, тем же хлопьям на завтрак и другой мусорной еде в упаковках.

Повсеместно подобная закономерность прослеживается и среди детей со здоровым пищевым поведением (за исключением того, что дети в Индии пьют цельное, а в Финляндии и Португалии – обезжиренное молоко). Во всех странах полезный перекус для ребенка содержал темные листовые овощи, оранжевые овощи и фасоль, рыбу, сыр и фрукты, чаще всего бананы[47].

Существует один продукт, который иллюстрирует однообразие современной глобальной диеты, и это банан. Банан «кавендиш» нашел свой путь в кухни по всему миру, не встретив особых препятствий. Эти мягкие желтые полумесяцы стали эмблемой отсутствия биоразнообразия в нашей продовольственной системе. Он сейчас является не только самым популярным фруктом в мире, но занял десятое место в числе самых потребляемых продуктов всех категорий[48].

Самые фантастические бананы в мире растут в Исландии, в трех сотнях километров от полярного круга. Исландия, если выразиться мягко, не лучшее место для выращивания тропических фруктов. Зимой в этих местах солнце порой светит всего четыре часа в день, а температура регулярно опускается ниже нуля. Но рядом с городом Хверагерди, на юге страны расположено лавовое поле, которое производит достаточно геотермального тепла для выращивания северных бананов в теплицах[49].

Доморощенные исландские бананы – волшебный продукт, который, кажется, отражает тенденцию ко всему глобальному, к безликой современной еде. На рубеже тысячелетий ходили слухи, что Исландия стала «крупнейшей банановой республикой в Европе». Другие говорили, что Исландия пытается обрести независимость в отношении фруктов с желтой кожурой[50].

К сожалению, «банановое королевство Исландия» оказалось мифом. Бананы, конечно, могут расти в Исландии, что само по себе удивительно, но это не значит, что их можно культивировать в коммерческом масштабе. Еще в 1940-х годах местные ученые-биологи обнаружили возможность выращивания этих фруктов и стали проводить эксперименты с банановыми фермами по всей стране, но они так и не стали прибыльными. Сезон вегетации для исландских бананов короткий, урожай возможен только с апреля по июнь.

Вскоре исландские банановые предприниматели сдались и пожертвовали оставшиеся растения сельскохозяйственному университету в Хверагерди. Вы не найдете геотермальный банан в местном магазине, потому что университет – финансируемый государством орган, которому запрещено продавать что-либо с целью получения прибыли. Небольшой ежегодный урожай бананов, около тонны, становится бесплатной привилегией преподавателей, студентов и посетителей[51].

Остальную часть своих потребностей в бананах исландцы покрывают так же, как и люди во всех северных и западных странах: они закупают бананы сорта «кавендиш», в изобилии поставляемые из более солнечных стран крупной международной корпорацией. В основном на этих фруктах в многочисленных исландских супермаркетах красуется синяя этикетка Chiquita с изображением женщины в шляпе с фруктами, как у Кармен Миранды («Мисс Чикита»). Эта американская компания, расположенная в Северной Каролине, один из крупнейших в мире фруктовых брендов, работает в семидесяти странах, где продают бананы из Южной и Центральной Америки, в основном из Гватемалы и Мексики. Такая далекая от бананов Исландия на самом деле совершенно типична в их потреблении.

Банановый хлеб – один из самых излюбленных пирогов в Рейкьявике, кроме того, современные исландцы с удовольствием используют банан в качестве перекуса, чтобы получить быстрый заряд энергии. К 2000 году, по данным ФАО, Исландия импортировала 12,46 килограмма бананов на душу населения – почти в четыре раза больше, чем Россия[52].

Бананы выращивают в развивающихся странах для удовольствия и питания в развитых странах. Зависимость от бананов отражает тот удивительный факт, что нам стало привычно есть продукты, выращенные за рубежом, а не на родине.

Эти желтые фрукты, когда-то редкие и характерные только для определенных мест на Земле, теперь буднично присутствуют на кухнях по всему миру, а их заморский вкус нам больше не чужд. Для наших бабушек и дедушек, если они жили не в тропиках, банан был экзотическим лакомством. Сегодня же нет ничего диковинного в бананах, как правило, самых дешевых фруктах в супермаркете.

Бананы стали повседневной едой в Италии и Омане, в Германии и Индии. И везде вы встретите, вероятнее всего, один и тот же мягкий сорт «кавендиш». Именно он доминирует в мировой экспортной торговле, хоть и нельзя назвать бананы этого сорта очень вкусными. На «кавендиш» приходится 47 % всех выращенных бананов (и почти 100 % всех бананов, употребляемых в пищу в Китае и Великобритании).

Я не могла этого понять, потому что банан «кавендиш» нельзя назвать очень вкусным. Но бананы военного поколения были другими. До «кавендиша» доминирующим сортом был «гросс мишель», который, как говорили, на вкус намного лучше.

Это редкий пример фрукта, который был слаще современного и не просто слаще, а кремовый по структуре, с глубоким винным и сложным ароматом. Если вы когда-либо ели сладости со вкусом банана, то знайте, этот насыщенный, сладковато-пряный аромат гораздо ближе к «гросс мишелю», чем к «кавендишу». Проблема в том, что «гросс мишель» был уничтожен панамской болезнью в 1950-х годах[53].

При поиске нового сорта бананов, который бы понравился потребителям, Объединенная фруктовая компания – американская организация, которая контролировала большую часть мировых банановых плантаций, – остановились на «кавендише». Он значительно уступал по вкусовым качествам «гросс мишелю», без особого аромата и сухой по текстуре, но выглядел так же, легко транспортировался и, что особенно важно, был устойчив к панамской болезни.

Не имея особых преимуществ с точки зрения вкуса или текстуры, «кавендиш» завоевал мир во многом потому, что выглядел так, как люди себе представляли бананы. (На момент написания книги «кавендиш» был поражен новым штаммом панамской болезни, что вызывает еще больше сомнений по поводу мудрости банановой индустрии, вкладывающей так много в один единственный сорт[54].)

Существуют сотни сортов бананов, в том числе с красной кожурой, но вы не узнаете об этом, потому что на полках большинства магазинов есть только один вид.

Любители плантанов – крупных овощных бананов, которые едят в приготовленном виде, – рассуждают о достоинствах различных их видов, но обычный человек желает получить одно и то же: не самый вкусный продукт на Земле, но дешевую, сытную и довольно полезную еду, по сравнению с плиткой шоколада, если не с другими фруктами. Бананы в супермаркете в основном различаются не по вкусу, а по размеру: маленькие «детские» и большие.

Все, что мы видим на примере бананов, верно и для других фруктов. Существует около шести тысяч английских сортов яблок: терпкие и сладкие, мягкие и твердые, желтые, зеленые и красные. И все же коммерческое выращивание яблок в Великобритании сейчас сконцентрировалось всего на десяти из них, выбранных по принципу красивой формы и мягкой сладости плодов. Такое упрощение имеет последствия для нашего здоровья. Различные сорта яблок содержат отличный набор фитохимических веществ: витамины, которые оказывают профилактическое действие на некоторые виды рака и сердечно-сосудистые заболевания. Если мы будем есть только один вид яблок, то не получим полную пользу для здоровья от употребления фруктов[55].

По крайней мере, что касается яблок, народ еще хранит память о разнообразии: очаровательные старинные сорта, которые мы потеряли, но все еще можем увидеть на фермерских рынках осенью. От бананов мы даже не ждем многоликости. «Кавендиш» – это архетип современного продукта. Независимо от сезона, он всегда рядом – в своей желтой гигиеничной, биоразлагаемой упаковке с намеком на здоровое питание. Покупая банан, вы знаете, что получите зрелый плод, вкус которого такой же постоянный, как и у «Кока-Колы». Вы найдете его и жарким летом в Дубае, и морозной зимой в Исландии.

Еще совсем недавно Исландия считалась местом, где свежие фрукты были редкостью.

В 1930-х годах исландцам требовался рецепт от врача, чтобы их купить. Теперь вы понимаете, почему проект выращивания исландских бананов казался таким привлекательным для биологов в 1940-х годах.

В начале XX века фрукты были доступны исландцам только летом, когда созревали все три вида местных ягод: обыкновенная черника (Vaccininum myrtillus), болотная черника (Vaccininum uliginosum) и вороника (водяника или шикша) (kroekiber) – мелкая черная ягода, растущая на раскидистых кустарниках. У нее настолько кислый вкус, что вы точно сморщитесь, когда попробуете ее. Она не будет считаться деликатесом в любой стране, где есть сладкие ягоды, отмечает исландская кулинарная писательница Нанна Рёгнвальдардоттир.

Вороника раньше считалась одним из неповторимых вкусов Исландии наряду с мхом, морскими водорослями, копчеными субпродуктами, кислым молоком (скир) и соленой треской. Веками люди на этом негостеприимном острове ели блюда, непохожие ни на какие другие в мире, выбирая из того, что было доступно. Вырастить зерно здесь было практически невозможно, и поэтому вместо ломтика хлеба исландцы иногда намазывали масло на сушеную рыбу[56].

В мире до культивирования бананов (и всех изменений, которые пришли вместе с ними) исландцы умели ценить мельчайшие различия в ограниченном диапазоне ингредиентов, которые они употребляли в пищу. В прошлом в Исландии люди ели столько трески, что стали прекрасно разбираться в разнообразии вкусов и текстур в пределах одной рыбы вплоть до глазных яблок. В исландском языке есть 109 слов для описания мышц в голове трески[57].

Культура, которая породила этот разнообразный язык еды, в основном забыта. Большая часть еды Исландии похожа на ту, что едят везде. Нанна Рёгнвальдардоттир вспоминает время, когда соль и перец и, возможно, корица для тортов, были единственными специями, которые можно было найти в Рейкьявике. Теперь Исландия, несмотря на ее холодный климат, наслаждается оливковым маслом экстра-класса, вялеными помидорами и чесноком в огромном количестве.

Начиная с 1960-х годов в Исландию постоянно ввозят фрукты, ассортимент которых только растет, и нет необходимости собирать кислую воронику, если только вы отчаянно не тоскуете по прежним временам. Типичный исландец сегодня получает в день 109 калорий из фруктов (в 1960 году их было всего 46).

Каждый день в офис издательства, где работает Рёгнвальдардоттир, доставляют партию свежих фруктов, около половины из них – бананы. Но при всем этом разнообразии она понимает, что исландцы что-то потеряли. «Поскольку практически все наши фрукты импортируются, мы не чувствуем времен года», – говорит она. По ее мнению, все любят бананы, потому что они относительно доступны по цене и всегда есть в продаже, даже зимой. Но исландцы не знают эти новые продукты так же близко, как они когда-то знали треску и воронику.

Среднестатистический исландец съедает 111 бананов каждый год. Тем не менее, чтобы описать этот бесконечный фруктовый праздник, он использует одно невыразительное слово – банани.

Нет, я не против бананов «кавендиш», хотя бы даже из-за того, что они всегда есть у меня дома: чтобы дать ребенку на перекус или нарезать и положить их в утреннюю кашу. Без «кавендиша» у миллионов потребителей с низким достатком доля фруктов в рационе значительно уменьшится или их не будет совсем.

Бананы – источник калия, клетчатки и витамина В₆. Но этот фрукт – показатель одержимости нашей культуры питания дешевизной и количеством, преобладающими над вкусом. Вот один факт о бананах: на типичной домашней кухне этот продукт чаще всего портится, их всегда слишком много, и мы не успеваем их съесть до того, как они начнут коричневеть.

Огромный объем еды в нашей жизни не случайность, так и было запланировано. Наша продовольственная система – во многом следствие Второй мировой войны, когда правительства во всем мире стали одержимы желанием накормить своих граждан досыта после нескольких лет лишений. В Европе и США фермерам выплатили субсидии для увеличения объемов производства продовольствия. Мы все еще живем с этим наследием, и количество доминирует над качеством.

До войны большинство фермеров управляли небольшими смешанными хозяйствами по принципу севооборота для поддержания плодородия почвы и борьбы с вредителями. После войны фермеры начали специализироваться на чем-то одном, чтобы получить максимально возможную доходность от земли. Азот со старых оружейных предприятий стали использовать для производства удобрений, а заводы, где раньше собирали танки, были перепрофилированы под зерноуборочные комбайны.

С 1947 по 1952 год в США действовал план Маршалла, по которому в европейскую экономику было направлено 13 миллиардов долларов, чтобы помочь с послевоенной реконструкцией. Большая часть поступила в виде корма для животных и удобрений. Так начиналась эра изобилия[58].

К 1985 году только 3 % американцев были фермерами, тогда как сто лет назад на земле трудилось более половины населения.

Но новым хозяйствам не нужно было так много работников из-за огромной эффективности машин и удобрений. Между 1950 и 1990 годами мировое производство пшеницы, кукурузы и других зерновых выросло более чем втрое, особенно в США. Что-то надо было делать со всем этим зерном. Все чаще оно становилось кормом для растущего рынка мяса[59].

В этой земельной революции мы потеряли тысячи мелких фермеров. Но взамен получили колоссальные запасы калорий, чего и планировали достичь правительства в послевоенные годы.

Среднестатистический американец в 1950 году потреблял 3100 калорий в день, и эта цифра достигла 3900 калорий к 2000 году, что примерно вдвое больше, чем нужно обычному человеку, в зависимости от уровня его активности. Таким образом, чтобы избежать переедания в современной пищевой среде, большинству из нас следует отказаться от половины потребляемых калорий ежедневно. Это реально, но и не так легко, учитывая, что в человеческой природе заложено съедать все, что доступно[60].

Эти изменения сопровождались ростом доминирования огромных многонациональных продовольственных корпораций, которые нашли способ извлечь доход из избыточных калорий путем «добавленной стоимости». Власть, накопленная этими компаниями за послевоенные десятилетия, трудно переоценить. К 2012 году выручка одного Nestlé составила 100 миллиардов долларов, что вдвое больше, чем ВВП Уганды (51 миллиард долларов).

Именно эти компании, а не сами фермеры, получили прибыль от перепроизводства субсидированных посевов на западе. Сегодня в США из дохода от продажи продуктов только 10,5 % идет к фермерам. Гораздо большую долю (15,5 %) получают те, кто перерабатывает сырье. Само по себе зерно в коробке с хлопьями практически ничего не стоит. Ценность добавляют ароматизаторы, подсластители и хрустящие добавки, картинка на коробке и реклама, которая заставляет детей требовать от родителей купить их[61].

В начале 1990-х годов европейские правительства все еще субсидировали фермеров, чтобы они производили горы продуктов питания, излишки которых часто попадали на мировой рынок. Это затрудняло конкурентоспособность товаров из более бедных стран. В 1995 году основали Всемирную торговую организацию с целью положить конец несправедливым субсидиям и снять торговые ограничения, создать для развивающегося мира более ровное игровое поле. Но новый либерализированный мировой рынок не стал более справедливым, чем предшествовавшая ему система, что, конечно, не привело к улучшению рациона питания населения.

Более богатые государства не только продолжали направлять средства местным фермерам, но также получили выгоду от смягченных субсидий за рубежом, что позволило их производителям продуктов выходить на новые рынки в развивающихся странах. Между тем гигантская волна иностранных инвестиций от компаний, продающих продукты с высокой степенью переработки, захлестнула продовольственные рынки более бедных стран, где правила инвестирования были радикально либерализованы. Это полностью изменило питание в Азии и Южной Америке[62].

Западные потребители уже несколько десятилетий жили в сладком изобилии четвертого периода. А сейчас множество бедных стран стремительно присоединяются к ним.

Для богатых государств ключевыми десятилетиями изменений в питании были 1960-е и 1970-е годы, когда люди массово стали потреблять большое количество сладких напитков и сильно переработанных продуктов.

Еще в 1980 году среднестатистический канадец получал более тысячи калорий в день от животных продуктов, в основном из мяса, и более чем по триста калорий из жира и сладостей. Суть великой пищевой революции нашего времени в том, что люди по всему земному шару начали придерживаться рациона питания, основанного на жирной и сильно переработанной пище[63].

Один из пугающих аспектов четвертого этапа – насколько быстро все произошло. Потребовались тысячи лет, чтобы сделать из охотников и собирателей общество, основанное на сельском хозяйстве (переход от первого этапа ко второму). Промышленная революция в Европе и США заняла всего пару веков (переход от второго к третьему этапу). Но новый шаг в истории Запада, когда население отказалось от домашней еды и чистой воды в пользу упакованных закусок и сладких напитков, произошел всего за пару десятилетий.

В Бразилии, Мексике, Китае и Индии изменения происходят еще быстрее, в пределах десяти лет или даже меньше. Для Южной Америки пик перемен в питании пришелся на 1990-е годы. Всего за одиннадцать лет, с 1988 по 1999 год, число людей с избыточным весом и ожирением в Мексике почти удвоилось: с 33,4 до 59,6 % населения[64].

Мексиканский рацион питания менялся с безудержной скоростью. Североамериканское соглашение о свободной торговле (НАФТА), подписанное между США, Мексикой и Канадой в 1994 году, положило конец субсидиям для местной мексиканской кукурузы, и рынок был наводнен дешевой желтой кукурузой из США, которая уступала своей предшественнице по всем показателям: и по вкусу, и по составу питательных веществ.

Традиционные мексиканские лепешки-тортильи готовили из особой местной кукурузы и смеси специй, каждый вид которой имел свои отличные вкусовые и питательные свойства. Перед приготовлением кукурузу вымачивали в щелочном растворе, что увеличивало ее питательные свойства. Раньше такие лепешки ели с фасолью согласно кулинарной традиции, которая также отражена в сельскохозяйственной практике.

Традиционно в Мексике кукурузу и фасоль чередовали, чтобы обогатить почву. Теперь эти два продукта вы не увидите в Мексике вместе ни в поле, ни на тарелке.

Жареная фасоль была вытеснена ультраобработанными продуктами питания, продажи которых ежегодно увеличивались на 5–10 % с 1995 по 2003 год[65].

Как и в ЮАР, структура питания в Мексике изменилась радикально и стремительно. Я не имею в виду случайно выпитую бутылочку газировки или ужин из жареной курицы в пятницу вечером, а почти полное преобразование продовольственного снабжения страны, которое шло рука об руку с катастрофическими изменениями в здоровье населения с 1990-х годов. С 1999 по 2004 год 7-Eleven удвоил количество магазинов в Мексике.

В некоторых мексиканских городах водопровод работает нерегулярно и «Кока-Кола» более доступна, чем вода в бутылках. Между тем распространенность избыточного веса и ожирения среди мексиканцев выросла на 78 % с 1988 по 1998 год и к 2006 году более 8 % мексиканцев страдали от диабета второго типа[66].

Подобные катастрофические события в области питания сейчас происходят и в Бразилии, где большая часть населения одновременно недоедает и страдает ожирением.

По всей Бразилии существуют «семьи с двойным бременем», где некоторые члены семьи (обычно дети) имеют недостаточный вес, а другие (обычно матери) страдают ожирением[67]. Девочки-подростки в этой стране имеют лишний вес и анемию одновременно, потому что их рацион хотя и достаточен по количеству, но почти не содержит важнейших микроэлементов, особенно железа[68].

Для американцев нездоровая еда не новинка.

Cracker Jack, упакованные кондитерские изделия из попкорна, патоки и арахиса, впервые начали продаваться в Чикаго в 1896 году. Однако сейчас это явление обрело глобальный масштаб: фирменные обработанные продукты теперь забираются даже в самые отдаленные деревни Африки и юга Америки.

С конца 1990-х годов многонациональные продовольственные компании усердно работали, чтобы наладить поставки своей продукции даже в самые крошечные сельские магазины в Африке. Как только в регион проводят электричество, Coca-Cola тут как тут – предлагает бесплатные холодильники и торговые палатки для владельцев магазинов, которые продают их продукцию. Но теперь пищевые корпорации вышли на новый уровень и с помощью продавцов-разносчиков приносят фирменные обработанные продукты прямо в каждый дом[69].

В 2017 году в New York Times была опубликована статья, которая рассказывала о женщинах, работающих в прямых продажах для Nestlé в Бразилии. Шоколадный пудинг, сладкие йогурты и сильно обработанные хлопья приносят прямо к двери в каждый дом, и люди покупают их, так как полагают, что делают лучшее для своей семьи, ведь на товарах красуется надпись «обогащен витаминами и минералами». В самых бедных регионах Бразилии такая форма продаж позволяет многонациональным продовольственным компаниям добраться до населения, к которому другим способом попросту не попасть[70].

Отчет на сайте Nestlé в 2012 году не без хвастовства рассказывал о прямых продажах как о «социальном проекте», потому что продаваемые продукты питания обогащены витаминами. Но в нем забыли упомянуть о чрезмерно высоком содержании сахара и рафинированного крахмала в этих товарах и что они вытесняют другие, более питательные продукты из бразильского рациона питания.

Сегодня в Бразилии работает 7 тысяч женщин-продавцов, которые ходят по домам, но компания планирует довести это число до 10 тысяч. Nestlé утверждает, что инициатива принесла ощущение «независимости», а также весомый доход для этих женщин. Разумеется, компания утаила тот факт, что большинство из них, как и их клиенты, теперь борются с заболеваниями, связанными с питанием. Репортер New York Times брала интервью у Селены да Силвы, 29-летней разносчицы Nestlé, которая весит более 90 килограммов и имеет высокое кровяное давление. Она пьет «Кока-Колу» с каждым приемом пищи[71].

Это история не только о пищевой промышленности, но и об изменениях в обществе. Рост крупных многонациональных продовольственных компаний в Бразилии, как и в других местах, лишь фрагмент более широкой картины, отражающей повышение доходов, изменение форм работы, урбанизация, появление электронных кухонных гаджетов и рост количества телевизоров, компьютеров и мобильных телефонов.

Средства массовой информации являются одним из катализаторов изменений в питании, о котором мы часто забываем.

В Китае в 1989 году только 63 % семей имели телевизоры, половина из которых были черно-белыми. К 2006 году уже в 98 % домов были телевизоры и почти все они показывали полноцветную картинку.

Просмотр телевизора не только заставляет людей меньше двигаться, но также является инструментом прямого маркетинга, который особенно сильно воздействует на детей. Почти вся еда, которую рекламируют по ТВ, – та, что диетологи называют «мусорной»: несущественные сладкие или соленые закуски, а не блюда для основного приема пищи. Цель рекламы – создать у младшего поколения предпочтение к нездоровой пище, которое, как надеются производители, останется на всю жизнь[72].

Нет, электронные гаджеты, трудосберегающие кухонные приспособления и жизнь в городе не плохи сами по себе, скорее наоборот. Лично я бы не хотела вернуться к жизни до создания Spotify, тем более до изобретения холодильника и цветного телевизора. Вместе с изменением питания произошло множество перемен в обществе, которые позволили людям вести более полную, легкую и комфортную жизнь.

Весной 2018 года я посетила Нанкин, один из крупнейших китайских городов, где гуляла по земле, которая десять лет назад была отведена под сельхозугодия и множество работников гнули спины на этих полях. Теперь эти районы были застроены блестящими высотными торговыми центрами, где молодые люди сидели под кондиционером в Starbucks, наслаждаясь воздушным пирожным вместе с зеленым чаем маття. А еще совсем недавно их дедушки и бабушки жили здесь в тяжелом труде и голоде. Возрастные жители Нанкина, которые когда-то могли позволить себе всего один-два раза в год экзотические фрукты, такие как дуриан или личи, теперь могут покупать их каждую неделю и везти покупки домой на суперскоростном метро.

В каком-то смысле современная мировая пищевая индустрия – это чудо. Можно выращивать что угодно, перевозить куда угодно, продавать что угодно (если продукт аккуратно упаковать и красиво разместить на полке супермаркета).

Сейчас можно производить свежую зеленую фасоль и скоропортящееся мясо в отдаленном уголке одной страны, а есть эти все еще свежайшие продукты будут в любой другой точке планеты. Для тех, у кого есть деньги, доступны летние фрукты зимой и обжигающе горячий шоколад со взбитыми сливками круглый год. Наши предки сильно беспокоились о безопасности молочных продуктов, но теперь мы можем купить свежее охлажденное молоко без патогенных микроорганизмов в любое время.

Превращения в пищевой сфере четвертого периода не похожи ни на какие другие изменения в истории человечества. Иногда я смотрю на своих троих детей и думаю, как необычайно повезло многим из этого поколения – они никогда не сомневаются, есть ли в магазинах продукты. Свежие фрукты для них – почти как вода из-под крана. Когда еда в нашем холодильнике заканчивается, мы знаем, где ее взять. Мои дети никогда не видели пустых полок, не знали продовольственных карточек. Как, впрочем, и я.

Разумеется, даже сейчас не для всех детей в мире доступен этот изобильный рацион. Крайняя нехватка продовольствия в современной Венесуэле – мрачное напоминание о том, что эпоха изобилия не обязательно будет длиться вечно. Кроме того, ситуация прослеживается даже в богатых странах: каждый пятый американский ребенок не питается полноценно.

В четвертом периоде наблюдается появление новых форм социального и экономического неравенства в сфере еды. Некоторые дети никогда не пробовали клубнику, кроме поддельной вкусовой добавки в молочном коктейле из сети быстрого питания. Другие, из более состоятельных семей, завтракают кашей из органического геркулеса с ягодами с фермерского рынка.

Разница в качестве продуктов, которые едят самые бедные и самые богатые, огромна, и она увеличивается.

Беднейшие семьи в Америке не выглядят голодными, как сироты викторианской эпохи, но они едят меньше темно-зеленых овощей, меньше цельнозерновых продуктов и орехов[73].

Ключевой вопрос четвертого этапа: можно ли пользоваться преимуществами современного питания без его отрицательных сторон. Послевоенная продовольственная система смогла обеспечить нас калориями с избытком. Но она не смогла (по крайней мере, в большинстве стран) создать здоровую еду.

Эксперты в области развития питания говорят о «повороте его траектории», что означает изменение его направления на более здоровый путь. В идеальном мире мы могли бы наслаждаться удобством, разнообразием и вкусом современной еды без хронических заболеваний, которые так часто кажутся ее следствием. Могла ли эволюция продовольствия свернуть от вредной пищи к овощам? Если да, то где же это могло произойти?

Когда мы изучаем вопросы питания, то снова и снова в обсуждениях всплывает одна страна – Южная Корея. Ей удалось перейти от третьей стадии к четвертой буквально молниеносно, но без последствий, которые испытали на себе люди в Бразилии, Мексике и ЮАР. Южная Корея, почти единственная в мире, смогла свернуть с общего пути.

С начала 1960-х до середины 1990-х годов южнокорейская экономика была полностью преобразована. С 1962 по 1996 год ВВП на душу населения увеличился в 17 раз. Продолжительность жизни выросла для корейских мужчин с 52,4 года в 1960 году до 82,16 года в 2015 году. Как и везде, растущее благосостояние сопровождало демографические изменения: население быстро переезжало из сельской местности в города. Южнокорейцы приобрели телевизоры, микроволновые печи и электрические рисоварки. В 1988 году в стране проводились Олимпийские игры и она открылась для международного влияния как никогда раньше.

Как и следовало ожидать, эти экономические и социальные изменения сопровождались значительными переменами рациона питания в Южной Корее. Исследования в области потребления пищи показывают, что корейцы стали есть в десять раз больше мяса между 1969 и 1995 годами – незаурядное наблюдение.

Раньше такое блюдо, как пряный бульгоги (измельченная говядина, маринованная в соевом соусе и кунжутном масле), было едой для особого случая. Теперь, с ростом доходов и падением цен на продукты, он стал обычным ужином для семьи среднего класса.

Учитывая, как быстро Южная Корея перешла от бедности к богатству и стала открыта для мирового рынка, можно ожидать, что эта страна так же стремительно погрязла в сахаре, жире и упакованных продуктах. Но корейцы сохранили свой традиционный рацион питания в гораздо большей степени. Ученые были удивлены, обнаружив в данных по Южной Корее с 1960-х по 1990-е годы, что потребление жира здесь находилось все еще на низком уровне.

В 1996 году обычный южнокореец потреблял меньше жира, чем среднестатистический китаец, хотя ВНП Южной Кореи в это время был в 14 раз выше, чем в Китае[74]. Кроме того, количество страдающих ожирением в Южной Корее также было заметно ниже, чем можно было бы ожидать от уровня развития экономики страны. По состоянию на 1998 год только 1,7 % мужчин и 3 % женщин в Южной Корее имели лишний вес[75].

В 1969 году среднестатистический южнокореец каждый день ел 271 грамм овощей, как свежих, так и обработанных. В 1995 году, несмотря на все другие изменения в корейском обществе, от странной моды на бабл-ти до изобретения кей-попа (слияние западной и азиатской поп-музыки), количество овощей в рационе у корейцев даже немного увеличилось – до 286 граммов. Корейцы-горожане 1990-х вели совершенно отличный от их сельских предшественников из 50-х годов образ жизни, но они продолжали есть растительную пищу. Пример Кореи показывает, что можно быть современным человеком и любить капусту[76].

Южнокорейцы действительно считают овощи вкусными, а не просто полезными, как многие думают на Западе. Корейцам доступно большее разнообразие овощей, чем людям в других странах: от ростков фасоли до шпината.

Исследователи подсчитали, что сельские жители Кореи едят триста видов овощей, каждый из которых ценится за характерный вкус и текстуру. Король всех овощных блюд в Корее – кимчи, квашеная и очень острая капуста, но это не просто добавка, а основной продукт питания, второй в корейском рационе после риса по состоянию на 2002 год[77].

Корее помогла не только культура, ориентированная на овощи, но и ряд правительственных инициатив, которые сознательно проводились, чтобы смягчить переход на новый этап развития питания. В отличие от других развивающихся стран, Южная Корея приложила мощные усилия, чтобы защитить свою традиционную кухню от новой глобальной диеты. Начиная с 1980-х годов Институт Сельскохозяйственной науки обучил тысячи специалистов, которые проводили бесплатные кулинарные мастер-классы по приготовлению традиционных блюд, например приготовленный на пару рис, ферментированные соевые продукты и кимчи[78].

Кроме того, в средствах массовой информации проводились кампании в поддержку домашней пищи и местных фермеров, преимущества и более высокое качество которых подчеркивали в телевизионных программах. Когда большинство детей в мире в 1980-х годах включали телевизор, их встречала реклама сладостей, газированных напитков и хлопьев. Корейские дети вместо этого видели одобренные правительством сообщения о преимуществе выращенных в стране продуктов[79].

Но перенесемся в современность, и среднестатистический южнокореец сейчас уже придерживается не такого здорового рациона питания, как в 1990-е годы. Когда Попкин изучал данные о питании корейцев в 2009 году, он обнаружил рост потребления как алкогольных, так и безалкогольных напитков. С конца 1990-х правительство Кореи потратило десятилетие на содействие потреблению цельнозерновой еды, но среднестатистический кореец стал есть всего на 16 калорий больше продуктов из этой категории. На этот раз кампания прошла менее эффективно. Заболеваемость ожирением, диабетом и сердечной недостаточностью в Южной Корее стала также намного выше в 2009 году, чем десятью годами ранее[80].

Потребление овощей в Республике Корея в 1969–2009 годах, граммов на человека в день

Все же корейцы по-прежнему едят гораздо больше овощей, чем население большинства других богатых стран, и кимчи популярно как никогда ранее. Это очень удивительно, учитывая, что цена на пекинскую капусту (основной ингредиент кимчи) выросла на 60 % в 1970–2009 годах. Рацион обычного жителя Южной Кореи не идеален (а разве такой бывает?), но эта страна остается замечательным доказательством того, что можно достичь золотой середины между полезным, однако слишком скудным питанием прошлого и обильным, но нездоровым – настоящего[81].

Пример Южной Кореи показывает, что траектория развития питания может быть изменена, по крайней мере, хотя бы немного, при правильном вмешательстве со стороны правительства. Этот факт дарит надежду развивающимся странам Африки к югу от Сахары. Возможно, они тоже смогут сохранить лучшее из своего растительного и разнообразного питания и одновременно наслаждаться комфортом, богатством и свободой новой жизни.

Однако на момент написания книги эта перспектива выглядит сомнительно. Не очень похоже, что правительства других развивающихся стран будут следовать по южнокорейскому маршруту и активно бороться с натиском упакованных продуктов.

Более распространенный подход этих государств, кажется, не в борьбе с эволюцией питания, а в попытке заставить ее двигаться быстрее, чтобы получить прибыль от многонациональных пищевых компаний.

В августе 2017 года я посетила Всемирный продовольственный саммит в Копенгагене – двухдневную конференцию, направленную на поиск лучших решений, для того чтобы мир мог себя прокормить. Одной из выступавших была Харсимрат Каур Бадал, министр по переработке продуктов питания в правительстве Индии (я и не знала, что такая должность существует).

Бадал произнесла пламенную речь против индийской привязанности к свежеприготовленной еде из натуральных овощей. По ее словам, в Индии большинство людей все еще готовят домашние блюда три раза в день. Аудитория, состоящая из авторов книг про еду, поваров и представителей пищевой промышленности разных стран, посмотрела на нее с завистью. Свежеприготовленная еда в Индии! Но министр пыталась объяснить, что свежая и вкусная еда на самом деле – просто расточительство. «Перерабатывается только 10 % продуктов, которые производятся в Индии», – посетовала она.

Бадал сравнила эту цифру со странами Западной Европы, где перерабатывают около 60 % продовольствия. Министр очень разумно обосновала свою мысль, что средний класс в Индии хотел бы иметь доступ к тем же продуктам, что и люди с деньгами в остальном мире. Она также указала, что Индия растрачивает продовольствие на 40 миллиардов долларов каждый год, в основном из-за неэффективной организации каналов сбыта. «Выбрасывать пищу – морально неправильно». Решением, по ее словам, стали бы прямые иностранные инвестиции (ПИИ) в обработанные продукты.

По мнению министра, Индия стала бы обширной платформой для бизнеса. Это рынок из 1,4 миллиарда человек, чей потенциал в качестве потребителей обработанной пищи в значительной степени не использован. «Я приглашаю вас всех стать партнерами моей страны, – объявила она. – Мы хотим, чтобы вы научили нас своим датским технологиям и ноу-хау». Взамен она предлагала изумительные индийские ингредиенты и теплую базу клиентов, готовых к покупкам.

Действительно ли это тот путь развития, по которому правительства Индии и других развивающиеся стран хотят пройти?

Индия – страна с давней любовью к овощам, и в ней вполне возможен южнокорейский вариант четвертого этапа, а не разрушающая здоровье версия, которую мы видим повсеместно.

Доходы в Индии увеличиваются, и жизнь меняется в лучшую сторону во всех ее аспектах. Но так как в рационе населения увеличивается доля ультрапереработанной пищи, страна уже переживает тревожный рост диабета второго типа и инсулинорезистентности. Есть ли для Индии способ жить в удовольствие без голода, не страдая от болезней, вызванных изобилием?

Исходя из всего, что мы знаем об истории, четвертый этап не заключительный в эволюции питания, но никто не может точно сказать, каков он – наш будущий рацион. Единственное, в чем можно быть уверенными, что после более чем пятидесяти лет переедания снова наступит некоторое уменьшение количества потребляемых калорий.

Предстоит лишь увидеть, что заставит нас есть меньше: изменение климата и неурожаи или мы сможем взять под контроль свою собственную продовольственную судьбу и начать есть в пределах потребностей организма и возможностей земли. Барри Попкин в числе тех, кто предсказывает, что при правильной политике возможно последнее и мы перейдем в пятый период, который он назвал «изменение поведения».

Пятая стадия, если она когда-нибудь наступит на всей земле, – вот надежда. На этом этапе большинство людей сохранят свое благосостояние и будут жить в городах, но последние будут по-другому организованы, предоставляя больше возможностей для физической активности и доступ к свежим продуктам.

Появляются небольшие намеки на то, что пятая стадия зарождается. Не везде и не для всех, но на достаточной территории, и это уже немного похоже на будущее. Одно из таких мест – Дания.

«Так много всего произошло за двадцать лет. Как чудесно быть поваром в наши дни!» – восклицает Трин Ганеман, ресторатор и автор кулинарных книг из Копенгагена. Летом 2017 года я встретилась с ней на том же Всемирном продовольственном саммите, где состоялось выступление индийского министра по переработке продуктов питания. Ганеман ведет меня в винный бар в одном из множества красивых старинных особняков Копенгагена, где мы пьем белое вино Grüner Veltliner из элегантных скандинавских бокалов, слегка приплюснутых фужеров на длинных ножках. Она делится со мной своей идеей, что полноценное питание – главный критерий в оценке качества жизни в целом.

Ганеман – датчанка, и для нее современная еда выглядит совсем иначе, чем для среднего класса в Мумбаи или Дели. Дания перешла с третьего на четвертый период развития питания в 1950–60-х годах. Сейчас эта страна направляется к чему-то более вкусному и интересному.

Если пятый этап где-то и наступил, то именно в Копенгагене, где большинство взрослого населения ездят на работу на велосипеде, а культура питания сосредоточена на блюдах, которые полезны для здоровья, сбалансированы и вкусны. Как и в Южной Корее, датское правительство серьезно относится к качеству питания своих граждан. В 2004 году Дания ввела общий запрет на использование трансжиров в продуктах, допущенных к продаже, что сыграло свою роль в снижении уровня сердечных заболеваний в стране[82].

Когда Трина Ганеман была ребенком, никто в ее школе в Копенгагене не знал, что такое чеснок. Она вспоминает, как много времени потребовалось для того, чтобы его вкус стал привычным для консервативных датчан. «Тем не менее, – замечает она, – сейчас вы можете пойти в любой продуктовый магазин и обязательно найдете там хумус. Прошло тридцать лет. Почувствуйте разницу».

Всего десять лет назад в Копенгагене ничего не знали о вьетнамской еде, а сейчас всем так полюбился фо, пряный вьетнамской бульон с зеленью и овощами. Но датчане также сохранили свою привязанность к полезным традиционным продуктам, таким как плотный темный ржаной хлеб.

Ганеман обслуживает столовые в организациях, финансируемых правительством, и напрямую наблюдает, как Дания делает здоровое и полноценное питание приоритетной задачей для всего общества: и для богатых, и для бедных.

В 2016 году появился новый закон, согласно которому любая еда, подаваемая в государственном учреждении, от школы до больницы, должна быть на 60 % натуральной. Ганеман считает, что датчане, для которых она готовит, удивительно восприимчивы к овощам, различным приправам и заправкам, что когда-то воспринималось в штыки.

Если поставщик привозит большую партию цветной капусты, она может готовить ее три дня подряд: первый день с коричневым масляным соусом, второй день – в качестве индийской пакоры и третий день – по-итальянски с каперсами.

Несмотря на любовь Ганеман к овощам, не все из того, что она готовит и ест, считается диетологами строго «полезным». Как и большинство датчан, она обожает торты, и в ее холодильнике всегда есть бисквит на случай, если забегут друзья, чтобы угостить их шоколадным слоеным тортом с ревенем на скорую руку.

«Жизнь без тортов была бы слишком жестокой», – пишет Ганеман в одной из своих книг, добавляя, что считает десерты полезными для психического здоровья. Современный датский рацион питания, как и диета в японском стиле, которой придерживается Фумиаки Имамура, является смесью «полезной» и «вредной» пищи. Но баланс в обоих случаях склоняется к здоровому питанию[83].

Не каждая страна может быть такой, как Дания: ее преимущества в крошечном количестве населения, их значительном благосостоянии и низком уровне социального неравенства. Было бы трудно даже представить, что датчане могут питаться по-другому. Вопрос, однако, в том, смогут ли другие страны перейти к фазе, в которой обычный рацион питания достаточен по количеству, но не вредит здоровью миллионов людей.

Результаты исследования Фумиаки Имамура показывают, что количество полезной еды, потребляемой в более богатых странах мира (в Европе, Северной Америке и Австралии), растет, в то же время вредной – постепенно начинает снижаться.

Мы повсюду наблюдаем изменения в пищевом поведении: многие люди начинают сознательно отказываться от токсичной пищи и искать новые способы питания. Кто бы мог подумать, что когда-то капуста кейл и свекла станут излюбленными продуктами на Западе? Предпочтения в еде могут измениться за короткое время.

Пятый период – надежда на то, что две истории современной еды могут слиться в одну, более радостную и последовательную. Не будет голода, люди будут есть овощи, использовать воду как основной напиток, открывать для себя такие вкусные блюда, как хумус, иногда баловать себя кусочком торта для души и жить долго и счастливо. При правильной политике в области питания, которая будет содержать различные стратегии ведения сельского хозяйства, просвещения населения и более строгого регулирования вредных продуктов и напитков, мы все сможем перейти на пятую стадию. Чтобы это произошло, правительства должны отойти от послевоенной продовольственной политики: добиться увеличения количества любой ценой.

Есть крошечные признаки того, что это происходит, например, в отношении налогов на сахар, которые были введены в различных странах, но истинный потенциал продовольственной политики для улучшения нашего рациона еще предстоит увидеть.

Как отмечают авторы одного информационного документа от 2014 года о будущих рационах, «сегодня все политические инициативы в отношении питания настолько робки, что мы даже не представляем, чего можно достичь путем решительных действий с целью сократить потребление калорий и особенно жира, соли и сахара»[84].

Однако тем из нас, кто все еще находится в середине четвертого периода, возможно, трудно понять, как жить и питаться правильно. Повсюду нас окружают крайности: от причудливых диет, с одной стороны, до фастфуда, с другой, и в окружающем безумии почти невозможно почувствовать свой путь и выбрать разнообразные продукты, которые доставят удовольствие и принесут пользу здоровью.

Для начала стоит просто начать понимать, что именно отправляется в наш в рот, так как порой мы, похоже, даже не осознаем, как изменилась наша еда.

Колин Хури, эксперт по разнообразию, который ввел понятие стандартной мировой диеты, рассказал мне об игре за обеденным столом, в которую он играет у себя дома в Денвере. Хури живет с женой и братом-инвалидом, и каждый вечер они произносят что-то вроде светской молитвы перед едой.

Прежде чем приступить к ужину, они соревнуются, по очереди называя виды и ботанические семейства всех продуктов, которые собираются съесть. На латыни. Если они едят буррито, например, один из них начинает с выражения благодарности за Triticum aestivum (пшеница в лепешке), семейство трав (Poaceae). Тогда другой добавляет: «Persea americana, авокадо, семейство лавровых (Lauraceae)».

Они продолжают, пока никто за столом уже не может назвать больше ингредиентов. И только потом приступают к трапезе. «Это глупое занятие, – говорит Хури, – но для меня это возможность понять, из чего состоит еда». Игра за обеденным столом Хури – это маленький, но красноречивый жест против мира, который стремится к единому несбалансированному рациону питания.

Я знаю латынь недостаточно хорошо, чтобы участвовать в этой игре. Но мне нравится идея Хури выделять компоненты блюда на тарелке как способ обратить внимание на то, что мы едим. Так было всегда: мы смотрим на ряд предметов и говорим: «это съедобно», а «это нет».

Одна из проблем современного питания в том, что мы перестали прислушиваться к себе, когда решаем, что следует употребить в пищу. Мы не можем жить как охотники и собиратели или даже как фермеры. Но каждый человек все еще ест, и наш организм дает нам важные подсказки, чем наполнить желудок, если только мы обратим на них внимание.

Вы не обязаны есть какой-то продукт только потому, что на пакете написано «полностью натуральный» или «обогащен белком», или он предположительно хорош по какому-то другому признаку. Несмотря на все преобразования четвертой стадии, что-то остается неизменным. Еда становится едой, только когда человек так решает, и этот человек – вы.

«Иногда нам нужно сделать шаг назад». Так многие обосновывают позицию, что еда сделает нас более здоровыми и счастливыми, если мы сможем путешествовать во времени и питаться так, как, например, наши прабабушки. Конкретно эта статья Института психологии питания рекомендует «диету предков» как решение многих современных проблем со здоровьем[85].

Вы спросите, что ели наши предки? Как видно из статьи, эта система предлагает придерживаться рациона питания максимально близкого к тому, который был у ваших прадедушки и прабабушки, в зависимости от того, где они жили. Если ваши предки родом из Греции, вам следует употреблять в пищу жирный йогурт, дикую зелень, мясо животных, питающихся подножным кормом, и оливковое масло; если ваша семья из Японии – включайте в рацион рыбу, водоросли, квашеные овощи и зерновые, которые были распространены в этой местности с давних времен.

Ностальгия по вкусам из детства всегда была сильной эмоцией. Многие из нас предлагают воспользоваться мудростью предыдущих поколений, чтобы найти выход из безумного современного рациона, ведущего к проблемам со здоровьем. На эти мысли многих вдохновил автор книг о еде Майкл Поллан, который сформулировал хорошо запоминающееся правило здорового питания: «Не ешь ничего, что твоя прабабушка не назвала бы едой».

Множество аспектов питания ухудшились за последние десять лет, потому и понятно наше стремление повернуть время вспять. Как мы уже видели в первой главе, во всех регионах и во всех странах цельнозерновые, бобовые и овощи перестают быть основой рациона, что сопровождается потерей биоразнообразия. А ведь почти каждый в современном мире может сделать свое питание более полноценным, добавив в него больше оливкового масла, овощей, рыбы, бобовых и цельнозерновых[86].

Тем не менее, вернуться в прошлое для решения проблем неадекватного современного питания – не лучшая идея.

До последнего времени женщины в большинстве стран мира страдали от артрита верхних конечностей, причиной которого было кручение тяжелых жерновов и раскатывание теста для таких блюд, как чапати или тортильи.

Еще в недавнем прошлом люди питались чрезвычайно однообразно, в основном зерновыми, а порой жили на грани голода. Да, ваша прабабушка не назовет едой «спортивные напитки», чикен попкорн или любой другой из миллиона промышленно переработанных продуктов, но она также может не признать и многие новые полезные блюда: салат из капусты кейл, замоченную на ночь овсянку и тыквенные семечки. Более того, уже в начале XX века люди умудрялись есть нездоровую пищу. В 1910 году активист общественного здравоохранения в Нью-Йорке наблюдал, как школьники покупают хот-доги, окрашенные розовым пищевым красителем, и кексы с глазурью. Учитывая все это, можно сделать один вывод: нет, наши прабабушки назовут едой не только натуральное мясо от животных травяного откорма.

Есть еще одна сложность с призывом питаться как в прежние времена, чтобы спастись от худших проявлений современного изобилия. Игнорируется тот факт, что мы в общем-то не так далеко ушли от этого прошлого. Самые глубокие проблемы в пищевом поведении начинаются с нашей неспособности полностью адаптироваться к новым реалиям. Во многом, кстати, мы едим именно согласно мудрости наших прабабушек, чья физиология и отношение к еде были приспособлены для жизни в условиях постоянного дефицита.

Современная еда радикально изменилась, а наша культура питания трансформируется недостаточно быстро, между ними нет согласованности. Мы, к сожалению, забыли рецепты наших прабабушек. Большинство из нас не умеют делать заготовки на зиму, не говоря уже об искусстве владения разделочным ножом. Но до сих пор осталось с нами волнение перед накрытым столом. Мы живем в мире вечного праздника, но гены, мысли и культура все еще хранят память о дефиците продовольствия. Это действительность головокружительных изменений четвертого периода.

Подумайте, как бы вы питались в условиях нехватки еды. Очень высоко бы ценились высококалорийные продукты, такие как мясо и сахар, и вы наедались бы ими при первой возможности, что многие из нас до сих пор и делают. Следовало бы всегда оставлять чистую тарелку, и если пища доступна, значит необходимо съедать столько, сколько можешь[87].

Эксперты в области питания говорят о «несоответствии» между новой пищевой реальностью и физиологией и культурой человека, который не адаптирован к такому изобилию. Вместо того, чтобы оглядываться на воображаемое прошлое, которое ушло безвозвратно, мы должны смотреть вперед и снова менять свои пищевые привычки.

Современная система питания полна несоответствий. Какие-то носят культурный характер, поскольку мы не в состоянии приспособиться к новым реалиям эпохи изобилия. На многие продукты мы продолжаем смотреть затуманенным взглядом, например на сладости. Эмоционально мы не можем осознать и привыкнуть к тому, что десерты больше не редкость, не какая-то праздничная еда, достойная слепого обожания. Мы не изменили и свое отношение к людям, которые имеют избыточный вес и ожирение, хотя они сейчас в большинстве.

Но, пожалуй, самые катастрофические несоответствия имеют физиологический характер: человеческий организм, сформированный в условиях дефицита, не приспособлен к этому странному и изобильному новому миру, в котором мы вынуждены жить.

В 1971 году доктор Читтаранджан Яджник был студентом-медиком и проходил стажировку в больнице Сассун, в Пуне, большом городе на западе Индии. Яджнику дали задание измерить индекс массы тела (ИМТ) больных диабетом. Это была рутинная работа, вроде решения математических примеров. Сложность была в том, что Яджник не мог позволить себе купить калькулятор, поэтому он старательно записывал вес пациентов в фунтах и рост в футах на бумаге, а потом уже рассчитывал ИМТ в килограммах на квадратный метр[88].

Измерив десять первых пациентов, Яджник заметил, что с цифрами что-то не то. По медицинским учебникам он знал, что диабет второго типа – в основном болезнь стариков и полных людей. Но первые десять диабетиков, с которыми Яджник столкнулся в больнице в Пуне, были молодые и худые, с низким ИМТ. Если его подсчеты верны, тогда учебник, должно быть, приводит неправильное или, по крайней мере, неполное определение диабета второго типа. Яджник пытался обсудить возникшую проблему со своим медицинским руководителем, но ему сказали, что сейчас не время оспаривать ортодоксальную медицину, он должен просто сосредоточиться на сдаче экзаменов[89].

После нескольких лет изучения западного диабета в Оксфорде (Англия) он вернулся в Пуну в качестве квалифицированного ученого-медика, и к этому моменту заболеваемость диабетом стала расти на его родине. В начале 1990-х годов Яджник провел исследование среди матерей и их детей в шести деревнях недалеко от Пуны – Исследование питания матерей в Пуне. Данные, которые он начал собирать, подтвердили его предположение, что диабет в Индии сильно отличается от классического варианта диабета второго типа, описанного в учебниках. Яджник сравнил подробные измерения более шести сотен индийских младенцев с группой белокожих европейских детей из Саутгемптона в Великобритании.

Тогда Яджник использовал калипер для измерения толщины кожных складок у детей и обнаружил, что малыши из Пуны были на самом деле толще, чем их ровесники из Саутгемптона, – у них было удивительно много «жировой прослойки», особенно вокруг живота. Яджник придумал термин «худой полный индийский ребенок» для описания этого явления. Даже при рождении эти индийские дети имели более высокий уровень гормонов, приводящих к преддиабету, чем их британские ровесники. Внешне младенцы могли выглядеть худыми, но их тело было на самом деле полным[90].

Такие состояния организма, как сердечная недостаточность и диабет второго типа, считаются «неинфекционными заболеваниями», или НИЗ. Вы не можете подхватить НИЗ как простуду, если кто-то рядом чихнет. Но Яджник обнаружил, что дети могут «заразиться» предрасположенностью к диабету от своих матерей еще в утробе, через продукты, которые те едят. У детей женщин, которые недоедали во время беременности, наблюдалась «тенденция к сохранению жира», которая передавалась следующему поколению как механизм для выживания[91].

Раньше считалось, что эпидемия диабета в Индии вызвана «запасливыми» генами, развивающимися из-за проблем с продовольствием, от которых страдали многие поколения. По причине недоедания длиной в десятилетия эти группы населения были плохо приспособлены к изобильному современному рациону. Прорыв в работе Яджника заключался в том, что он показал – временные рамки перестройки короче. Речь идет не о «запасливым гене», а о «запасливом фенотипе»: другими словами, гены взаимодействуют с окружающей средой в течение одного поколения и видоизменяются.

«Худой полный» ребенок показывает разницу биологических сред. Эти дети росли внутри своих истощенных матерей с фенотипами для голодной жизни, но благодаря глобальным изменениям продовольственной ситуации в Индии между 1970-ми и 1990-ми годами неожиданно оказались в окружении продуктового изобилия[92].

Когда Яджник впервые описал «худого полного» ребенка в 1990-х годах, это был принципиально новый взгляд на взаимодействие питания и здоровья. Он потратил шесть лет жизни на то, чтобы добиться публикации своей статьи, потому что в медицинском сообществе скептически относились к идеям, исходящим от «малоизвестного индийца из непонятного места», как он сам выразился. Его теория начала получать признание только когда Яджник опубликовал статью, в которой признался, что он и сам был таким «худым полным» ребенком[93].

Эта статья, напечатанная в 2004 году, которую он назвал «Парадокс Y-Y», сопровождалась ставшей позже известной фотографией Яджника рядом с его другом и коллегой Джоном Юдкином, британским ученым: стройные мужчины среднего возраста в белых рубашках. В статье поясняется, что у Яджника и Юдкина почти идентичный индекс массы тела – 22 кг/м². ИМТ от 18,5 до 24,9 считается нормальным в Великобритании: нет ни избытка веса, ни его недостатка. Показатели были в пределах здорового диапазона. Но рентгеновские снимки показали, что у Яджника, «худого полного» индийца, жира в организме было вдвое больше, чем в организме его друга. В теле Юдкина жир составил 9,1 %, а у Яджника, несмотря на его подтянутую внешность, – 21,2 %. Дальнейшие исследования подтвердили, что взрослое население Индии в целом имеет меньшую мышечную массу и больший процент жира в теле, чем белокожие европеоиды и афроамериканцы[94].

«Худые полные» дети Индии – это история нашего рациона, написанная на человеческом теле. Благодаря новой науке эпигенетике теперь мы знаем, что тело беременной посылает сигналы плоду о типе пищевой среды, в которой ему (или ей) предстоит родиться.

Так, например, Яджник обнаружил, что недостаток витамина В₁₂ в рационе матери приводит к более высокому риску возникновения инсулинорезистентности у ее ребенка.

«Худые полные» дети – наглядное свидетельство того, что общество постоянно, от поколения к поколению передает данные о пищевой среде, изменяющейся от голода к изобилию. Эти индийские дети родились от матерей, которые жили и питались совсем недавно, но как будто в другой вселенной. Еды было мало, особенно жиров и белков, и людям приходилось проходить за водой много миль. Когда эти женщины забеременели, тела их детей были метаболически запрограммированы еще до рождения, а в районе живота добавлена жировая прослойка, чтобы они могли выжить в суровых обстоятельствах. Но дети росли и питались совсем в другой, более богатой среде: в мире комфортабельных автобусов, электричества и трудосберегающей сельскохозяйственной техники, дешевого растительного масла и роста доходов. Миллионы людей нового и растущего среднего класса в индийских городах теперь имеют скутеры, а когда-то для передвижения они использовали только велосипеды или собственные ноги. Диабет – червь в яблоке этого нового индийского процветания.

Проблемы детей, рожденных в быстроменяющейся пищевой среде, усугубляются их питанием в первые годы жизни. Память о нехватке продовольствия до сих пор формирует стратегии, по которым матери кормят детей не только в Индии, но и в других странах развивающегося мира. Многих из «худых полных» детей закармливали в первые два года жизни, так как население получало чрезмерную продовольственную помощь. В древней Индии самой острой проблемой был крайний голод и о перекармливании ребенка, казалось, можно было даже не беспокоиться. Эта шокирующая голодающая Индия все еще существует: по данным Глобального отчета о питании, 38 % всех детей в возрасте до пяти лет не хватает еды настолько, что это грозит их будущему. Если вполне реальна угроза смерти от голода, быстрое увеличение массы тела в первые два года жизни ребенка кажется чудом.

Стремительный набор массы тела – фактор риска возникновения ожирения и повышенного кровяного давления в подростковом возрасте и диабета во взрослом. Существуют доказательства, что высокое употребление белка и растительного масла в первые годы жизни может привести к повышенному риску возникновения лишнего веса в более старшем возрасте[95].

Ничего удивительного, что сегодня Индия – первая в мире по количеству пациентов с диабетом второго типа, учитывая огромное количество населения. Но поразительно то, как высок процент людей с диабетом в этой популяции. В крупных городах, таких как Ченнаи, около двух третей взрослого населения страдает от диабета или преддиабета[96].

Что можно сделать, чтобы исправить несоответствия в питании «худых полных» детей? Те, кто работает с недоедающими детьми в развивающихся странах, начали говорить об «оптимальном» питании: варианте детской диеты, который обеспечит их всеми необходимыми микроэлементами, способствующими росту, минимизируя риск чрезмерного увеличения веса. Яджник и его коллеги сейчас работают над проектом, по которому группе девочек-подростков дают витаминные добавки, и теоретически во время беременности их организм будет отправлять сигнал плоду, что его ждет мир изобилия.

Только время покажет, оправдались ли эти надежды. Эпигенетические сообщения в наших телах невозможно переписать мгновенно.

Подумайте о «худых полных» индийцах 1980-х и 1990-х годов, многие из которых сегодня стали взрослыми диабетиками. Не по своей вине эти люди начали страдать в ранней молодости от болезни, с которой будут бороться всю жизнь. Жизнь с диабетом второго типа означает постоянную диету, которая напрямую расходится с несметным количеством продовольствия вокруг. Продуктовые магазины завалены рафинированными углеводами, а эти люди должны учить себя быть аккуратными с сахаром и белым рисом. Они должны ограничивать потребление калорий в мире, предлагающем увеличенные порции.

Феномен «худых полных» индийцев – это крайность в проблемах, стоящих перед миллионами других людей в современном мире. Нас всех в какой-то степени затронули последствия разногласий между основными инстинктами нашего организма и окружающей средой, которые неумолимо приводят нас к лишнему весу.

Когда сахар был роскошью, это не имело большого значения, но стало серьезной проблемой теперь, в мире дешевых подсластителей. Нами также руководит естественное желание сберечь энергию, которая была необходима физически активным охотникам и фермерам прошлого, но совершенно бесполезна в городах, наводненных легковыми автомобилями. Многие человеческие инстинкты, которые развивались, чтобы помочь нам выжить, теперь стали не нужны. Эту мысль еще раз подтверждает факт, что физиологически голод и жажда – два отдельных механизма, а значит, мы можем выпить практически любое количество сладких напитков, не насыщаясь ими.

Как вы отличаете питье от перекуса? В наши дни эту задачу решить довольно трудно. Если вы съедите шоколадное мороженое, которое считается десертом, то получите примерно 200 калорий. Но если выпить то же шоколадное мороженое в виде молочного коктейля, то число калорий в порции может дойти до 1000. Тем не менее нам кажется, что это всего лишь напиток и с ним вместе можно съесть и гамбургер, и картошку фри.

Возможно, именно изменение в ассортименте жидкостей – как с алкоголем, так и без него, внесло главный вклад в избыточное потребление калорий. Мы достигли опасного момента, когда большинство людей (взрослых и детей) уже не могут распознать простую жажду, утоляемую водой, потому что привыкли к напиткам с другим вкусом.

С 1965 по 2010 год удвоилось количество калорий, которые обычный американец потребляет из напитков ежедневно – 450: эквивалент полноценного приема пищи в жидком виде. Утренний капучино или вечернее крафтовое пиво, зеленый сок после тренировки или бутылка колы в течение дня – ассортимент высококалорийных напитков, доступных нам, стал огромным и разнообразным. По всему свету вы найдете бабл-ти, агуа фрески, ликеры и энергетические напитки, кроме этого, существуют новомодные «авторские содовые» с зеленым чаем или гибискусом, которые кажутся «полезными», хотя содержат почти столько же сахара, сколько спрайт. Судя по количеству содержащихся калорий, многие из современных напитков лучше воспринимать как еду, а не питье. Тем не менее, по причинам как культурным, так и физиологическим, мы не относим большинство жидкостей к еде. Для нашего организма эти бесконечные вариации просто ощущаются более приятными, чем простая вода[97].

Представьте себе типичный день среднестатистического жителя Запада и начните считать напитки. Их много. Меня удивил тот факт, что более 5 % американцев теперь начинают день со сладкой газировки, но опять же, кола на завтрак – достаточно логичный выбор, если вы работаете в ранние смены и не имеете доступа к кухне. Другой универсальный утренний напиток – кофе, в котором часто больше молока, чем самого кофе. Кто-то пьет апельсиновый сок. (Популярность этого напитка начала снижаться после десятилетнего роста, так как люди, наконец, начали понимать, что в нем мало пользы, но много сахара. С 2010 по 2015 год потребление фруктовых соков Tropicana в США упало на 12 %.)

Лично я восхищаюсь теми, кто ждет так долго. Моя кофейная зависимость, особенно во время работы, настолько сильна, что я часто думаю о второй чашке кофе прежде, чем допила первую. (Одна из причин, почему я пытаюсь пить только черный кофе. Пытаюсь…)[98]

И так глоток за глотком продолжается обычный день: сладкая вода и кофеин разных видов, с молоком, сиропом или без них, пока не наступит время коктейлей, когда можно распробовать другие прохладительные или алкогольные напитки. Иногда нам кажется, что «поколение безумцев» 1950-х годов исключительно много выпивало, по сравнению с обычными людьми в наши дни. Но за исключением богатого меньшинства, американцы пили значительно меньше алкоголя в 1950-х годах, чем сегодня – общее его потребление в США с 1965 по 2002 год увеличилось в четыре раза[99].

Это происходит по всему миру. Рост потребления напитков – один из ключевых элементов в метаморфозах нашего питания, где бы он ни происходил. В 2014 году обзор рынка безалкогольных напитков описал Латинскую Америку как «яркое пятно мирового масштаба для владельцев брендов безалкогольных напитков»[100]. По мере роста доходов молодежь в развивающихся экономиках Мексики и Аргентины употребляет с каждым годом все больше прохладительных напитков. Китайцам, которые всю жизнь пили только несладкий чай и воду, теперь доступно пиво, газировка и полный набор различных кофейных вкусов в Starbucks.

Наверное, настали хорошие времена, если вы можете позволить себе утолить жажду чем-то еще, кроме воды. Индустрия напитков, и безалкогольных, и алкогольных, заставила нас поверить, что в любой ситуации лучше иметь напиток в руке. Учитесь – энергетический напиток поможет вам сосредоточиться. Гуляете с друзьями – вам нужен напиток, чтобы расслабиться. К 2004 году среднестатистический американец употреблял 614 литров жидкости в год без учета воды (около полутора литров в день[101]).

Можно было бы сказать, что злоупотребление напитками – новый вид переедания, который нашим мудрым прабабушкам был не знаком. Но в странах со средним уровнем дохода, таких как Мексика, существуют проблемы с безопасным водоснабжением и покупка прохладительных напитков – один из методов профилактики заболеваний. Бутилированные напитки не содержат вредоносных бактерий, что уменьшает риск подхватить инфекцию. Более того, шипучий напиток может выглядеть как разумный выбор. Если перед вами два варианта – газировка и вода по одной цене, то купить бутылку колы будет выгодней, так как она предлагает вкус и энергию, а не только жидкость.

Но физиологически мы не приспособлены для перехода на высококалорийный метод утоления жажды. Когда мы обсуждаем проблемы современных напитков, то затрагиваем только обилие сахара в них и упускаем из вида ощущение голода или сытости. Наши гены не эволюционировали, чтобы мы могли чувствовать насыщение, выпивая жидкости, даже если они содержат калорий не меньше, чем в обеде из трех блюд. Это загадка жажды. Человек может легко выпить два больших бокала Chardonnay перед ужином, а затем полноценно поесть, как будто ничего и не пил (или, может быть, это только я так могу). Другой выпивает пол-литра Mountain Dew и, чувствуя себя голодным, приступает к сэндвичу длиной сантиметров в 30. Наш организм (за редким исключением) просто не воспринимает калории от жидкостей так же, как от твердой пищи. Это одно из самых серьезных несоответствий между физиологией человека и нашим современным пищевым поведением.

До того времени, когда люди впервые попробовали приготовить вино из меда (около 11 тысяч лет назад), единственными доступными для человека напитками были вода и грудное молоко. Большую часть истории только для младенцев еда и питье были одним и тем же. Для остальных представителей человеческого вида жажда и голод были совершенно разными чувствами. Это давало возможность выжить: если бы охотники-собиратели насыщались питьевой водой, они бы не чувствовали необходимость добывать еду и погибали[102].

Многочисленные исследования показали, что большинство людей не компенсируют жидкие калории уменьшением порций твердой еды. Когда вы пьете воду, она быстро проникает в кишечник и утоляет жажду, но не голод. То же самое происходит, когда вода пропитана сахаром.

Как будто наш организм просто не воспринимает калории, поступающие из стакана, чашки или банки. Прозрачные спортивные напитки, фруктовые соки, кола и сладкий холодный чай плохо справляются с голодом, но, что удивительно, напитки на основе молока, такие как латте и горячий шоколад, также совершенно несытны для большинства людей, несмотря на содержащиеся в них питательные вещества. Ученые нашли подтверждение, что люди меньше насыщаются жидкостями (независимо от количества в них калорий), чем твердой пищей. И поэтому в конечном итоге мы потребляем намного больше калорий из напитков, чем предполагаем[103].

По состоянию на 2000 год сладкие напитки были главным источником энергии для американцев. Люди на Западе в течение нескольких веков пили чай и кофе с сахаром, но никогда прежде «калорийные напитки» не представляли столь значительную долю в их рационе. В прошлом основой питания человека были базовые продукты, достаточно сытные, такие как хлеб. Сейчас же мы настолько потеряли связь с чувством голода, что масса людей получают большую часть калорий из группы продуктов, не приносящих насыщение.

Связь между жидкостью и голодом до сих пор не полностью изучена. Биологическое объяснение отсутствия насыщения после употребления калорийных напитков в том, что пептидные гормоны в желудочно-кишечном тракте, ответственные за насыщение во время еды, не срабатывают, когда мы пьем прохладительные или алкогольные напитки. Человеческий мозг просто не получает правильное сообщение, когда сотни калорий попадают в его организм вместе с большим количеством сладкой жидкости.

Необходимо выработать способ воспринимать сытость от жидкости так же, как от твердой пищи. Думаю, полезно говорить самому себе, что все, кроме воды, – это еда, а не питье: вкушать, а не проглатывать. Капучино может быть удивительно сливочным и вкусным, если вы знаете, что это еда. Однако будет ли этот совет работать, когда в пятницу вечером вы уже выпили три бокала пива и размышляете о четвертом?[104]

Однако для правила, что напитки не утоляют голод, существуют и исключения. В конце концов, грудное молоко – это и еда, и питье для младенца. Некоторые виды жидкостей (суп – яркий пример) даже более сытны для большинства людей, чем твердая еда. Это зависит от ее густоты: чем жидкость плотнее, тем больше она подавляет голод[105]. Кроме того, на ситуацию влияют и наши представления: суп имеет давнюю репутацию сытного блюда, которое питает наше тело и душу. В отношении холодного газированного напитка, напротив, такого стереотипа не существует.

Рост продаж высококалорийных напитков – основная причина нашего энергетического дисбаланса (потребляемые калории и их расход). Средний ИМТ населения США увеличивается уже на протяжении более двух с половиной сотен лет, но внезапный резкий скачок произошел во второй половине 1970-х годов. В это же время ежедневная доля калорий, получаемых из напитков, внезапно увеличилась: с 2,8 до 7 % у среднестатистического человека. Это наблюдение доказывает, что между ростом потребления напитков и распространением ожирения существует взаимосвязь, которая прослеживается у населения всех возрастов и этнических групп[106].

Популярное мнение гласит (очаровательно!), что у человека с лишним весом просто нет силы воли. Но пример чрезмерно калорийных напитков еще раз показывает, что причиной ожирения нельзя назвать лишь лень или жадность конкретного человека. Около сорока лет назад продовольственные корпорации начали маркетинг совершенно нового набора напитков для американских и европейских потребителей. Минула пара десятилетий, и они заполонили весь свет, их видов становится все больше. В 2015 году Starbucks выпустил фраппучино со вкусом булочки с корицей, в одной порции которого содержалось 20 чайных ложек сахара (102 г). Удивительно не то, что две трети населения Великобритании и США имеют избыточный вес или ожирение, а то, что одна треть его не имеют[107].

Тем не менее, мы живем в обществе, где, несмотря на каскад изобилующих сахаром напитков, нам нельзя набирать вес. Жесточайший аспект современной культуры питания. Гигантский разрыв между наличием в свободном доступе множества продуктов питания и напитков и тем, как мы говорим о людях, которые каждый день их употребляют.

Во многих странах основная масса населения имеет избыточный вес или страдает ожирением. Тем не менее мы почти не обсуждаем, как это изменение повлияло на наше пищевое поведение. Мы переживаем из-за «эпидемии ожирения», но совсем не уделяем внимание тому, каково это – жить человеку с лишним весом в наши дни. В культурном отношении мы еще не приспособились к новой реальности и продолжаем воспринимать «нормальным» лишь стройное тело. Это грустно уже хотя бы потому, что стыд за лишний вес психологически мешает полным людям похудеть.

Тогда социологами была проведена серия исследований: десятилетним американским девочкам показывали фотографии шести детей и просили расставить их в порядке предпочтения, начиная с самых привлекательных. В результате они неизменно ставили девушку с ожирением на последнее место. Даже дети в инвалидной коляске, с обезображенным лицом или с ампутированной рукой казались им более предпочтительными для дружбы[108].

В 1968 году немецко-американский социолог Вернер Канман опубликовал статью под названием The Stigma of Obesity («Клеймо ожирения»). В ней на основании тридцати одного интервью, которые Канман провел в клинике для людей с ожирением в Нью-Йорк Сити, он описал ужасную дискриминацию молодых людей с лишним весом. Пациенты рассказали ему истории отвержения и насмешек, закрытых дверей и упущенных возможностей. Негативное отношение к людям с ожирением «встроено в нашу культуру», писал Канман. В 1938 году молодой еврей Канман попал в концлагерь Дахау. После побега он эмигрировал в США, где стал социологом, изучающим различные формы социальных предрассудков. Для него было ясно, что избыточный вес в Америке считали не просто «вредным для здоровья», а «морально предосудительным»[109].

По мнению Канмана, наихудшие последствия этого стереотипа в том, что он создает внутреннее чувство стыда, из-за которого от ожирения «невозможно освободиться». За пятьдесят лет, прошедших с момента публикации статьи Канмана, провели много других исследований, подтвердивших, что осуждение лишнего веса оказывает разрушительное воздействие на здоровье и благополучие тех, кто является объектом этих стереотипов.

Тем не менее общественное неодобрение людей с избыточным весом бесспорно существует.

На протяжении нашей истории существовали многочисленные культуры, где именно нестройные тела считались красивыми, но исследование 2011 года показывает, что феномен осуждения людей с лишним весом теперь распространился на Мексику, Парагвай и Американское Самоа. Между тем психолог А. Джанет Томияма обнаружила, что в западном обществе клеймение полноты «более социально приемлемо и жестоко, а в некоторых случаях более распространено, чем расизм, сексизм и другие общественные предубеждения»[110].

Очевидно, что не все люди, имеющие избыточный вес, одинаково относятся к этим негативным стереотипам. Некоторых совершенно не волнует их индекс массы тела, в то время как другие обращаются за утешением и самоуважением к движению «принятия тела», которое восхищается человеческим телом во всем его разнообразии. Тем не менее миллионы людей во всем мире пострадали (как психологически, так и физически) от клейма позора ожирения.

История помнит множество примеров, когда общество клеймило людей по состоянию их здоровья. И это никогда не заканчивалось хорошо для тех, кто был болен. Холеру, сифилис и туберкулез невозможно было взять под контроль, когда зараженных морально осуждали. В 2017 году в передовой статье британского медицинского журнала The Lancet утверждалось, что система здравоохранения не сможет эффективно предотвращать детское ожирение, пока оно не перестанет рассматриваться как личный моральный недостаток, вызванный отсутствием силы воли. Пока нет общественного признания, что ожирение «не выбор образа жизни», утверждает The Lancet, распространенность этой болезни вряд ли пойдет на спад[111].

В отсутствии коллективных действий основной способ предотвратить ожирение для конкретного человека – следовать индивидуальной программе диеты и физических упражнений. Но, опять же, и здесь осуждение лишнего веса может помешать. Сегодня собраны доказательства, что этот стереотип отрицательно влияет на усилия человека, пытающегося похудеть. Все это не вызывает удивления у любого, кто когда-либо пытался сидеть на диете и при срывах чувствовал унизительное чувство стыда.

Когда я была подростком с избыточным весом, мое пищевое поведение было абсолютно не таким, как сейчас, у женщины среднего возраста «с нормальным весом». Мне повезло, сегодня я живу в атмосфере свободы, а тогда меня окружало порицание. Я прекрасно помню, как мне не разрешали есть большую часть моих любимых продуктов, особенно на людях. Я родилась в 1974 году, в те времена жира боялись больше, чем углеводов. Это привело к годам бессмысленного и безрадостного отказа от масла, потому что вам не разрешалось его есть (и мне казалось, что это правильно!), если вы носите одежду больше 44 размера.

В те времена у меня был не только лишний вес, но и два совершенно разных способа питания: одним я пользовалась в обществе, а другим – когда никто не видит.

В годы учебы в университете у моей лучшей подруги была анорексия, и я чувствовала, что будет правильно следовать ее примеру. Я питалась тоскливыми обедами из салата айсберг и сухой куриной грудки без заправки. Я ела крошечные порции тушеного лосося и нежирного сыра, пила литры диетической колы. У всего этого был неприятный привкус долга.

Наедине с собой я ела абсолютно по-другому. Если вы целый день заставляете себя питаться небольшими порциями невкусной и нелюбимой пищи, то невозможно справиться с желанием вдоволь наесться любимыми продуктами. Я поглощала сладкое печенье пачками, бесчисленное количество тостов и пила арахисовое масло прямо из банки. Я ужинала, а потом шла в Макдональдс, потому что еда не удовлетворяла мой аппетит. Я ела как будто в последний раз в жизни. Причина стресса, который я заедала, была в моем лишнем весе.

Но я не одинока в том, что ела, скрываясь от всех, стыдясь своей внешности. Многие исследования показали, что общественное порицание лишнего веса заставляет людей тайно переедать. В одном опросе, в котором участвовали более 2400 полных женщин, почти 80 % из них сообщили, что справлялись с осуждением их веса, потребляя больше еды. Другие исследования подтверждают, что этот стереотип мешает людям с лишним весом участвовать в спортивных мероприятиях. Когда я пыталась заняться бегом в подростковом возрасте, что случалось не так уж и часто, то чувствовала смущение от того, как выгляжу в спортивной форме.

Напротив, когда я сейчас иду на пробежку, то получаю от этого только удовольствие и поэтому могу бегать дольше, не беспокоясь о том, что кто-то на меня смотрит[112].

Напротив, мы знаем, что люди, которые становятся объектом негативного отношения из-за лишнего веса, зачастую не прибегают к помощи медицинских работников, и кто может их за это осудить, учитывая, с каким порицанием многие врачи говорят об ожирении? Существует также физиологическое объяснение причин, почему неодобрение полноты лишь дает еще большую прибавку в весе. Чувство жертвы очень стрессовое и хорошо известно, что кортизол, основной гормон стресса, поощряет переедание. Проведенные на грызунах исследования показали, что кортизол мешает подавать нормальные сигналы голода и сытости. Высокий уровень этого гормона в общей популяции связан с увеличением количества висцерального жира[113].

Распространен «штраф полных на заработную плату», особенно у женщин. Люди с ожирением говорят, что у них меньше возможностей для продвижения по службе и обучения на работе, чем у их стройных коллег. Все эти формы экономической дискриминации осложняют похудение. Низкий доход приводит к ограниченному выбору продуктов питания, а также необходимости жить в многолюдном районе, где нет доступа к здоровой еде и безопасным местам для прогулок и пробежек[114].

Здесь трудно отделить причину от следствия. Ожирение способствует бедности, а нищета затрудняет избавление от лишнего веса. Мы наблюдаем проявления этого феномена по всему миру: чем ниже социально-экономический статус, тем выше показатели страдающих ожирением. Александра Брюис из Университета штата Аризона определила бедных и тучных в Америке как «прослойку заклейменных»: у них высокий уровень «стресса, страдания, упущенных возможностей, нисходящей мобильности», все эти люди оказались в телах, которые они сами не выбирали[115].

Вспомните любую газетную статью об «эпидемии ожирения». Какая фотография ее сопровождала? Предположу, что на ней изображен человек с ожирением в крайне предвзятом свете. Вероятно, его голова не видна, только выпирающая из узких джинсов нижняя часть тела на слишком маленьком стуле. Он или она, скорее всего, едят что-то вроде огромного гамбургера, с которого капает соус. Страдаете ли вы ожирением или нет, такое фото предназначено для того, чтобы вызвать чувство отвращения к лишнему весу. Анализ Радд-центра в США обнаружил, что 72 % фотографий, сопровождающих новости в интернете об ожирении, были «клеймящими». В Радд-центре создали свою галерею изображений и видеоклипов, показывающих тучных людей «непредвзято» и в разнообразных местах: например, на работе или в овощном магазине[116].

Но более уважительное отношение к людям с ожирением вряд ли станет нормой, пока общество не поймет, насколько большой вред наносит порицание лишнего веса. До сих пор широко распространено заблуждение, что лучший способ противодействия росту заболеваемости ожирением – осуждать полных. Эти убеждения нередки и среди политиков и медицинских работников.

В итоге он, конечно, не прошел, но сам факт вынесения его на рассмотрение показывает, что, несмотря на все доказательства обратного, презрение к полным людям все еще считается полезным инструментом для поддержания здоровья населения.

Среди многих других отрицательных сторон порицания ожирения то, что оно не стимулирует людей хотя бы на небольшую потерю веса. Если человек с ожирением избавится даже от 10 % от своего веса, это уже принесет немало пользы для его здоровья. Улучшится состояние организма при диабете второго типа, гипертонии и сердечно-сосудистых заболеваниях. Но если смотреть сквозь призму клейма лишнего веса, такие скромные изменения воспринимаются как бесполезные, потому что человек внешне (хоть и чувствует себя лучше) все равно выглядит слишком полным, чтобы соответствовать идее общественно приемлемого тела.

Сфера питания изменилась слишком быстро, и система моральных ценностей не успела адаптироваться. Без радикальных изменений в продовольственной системе распространенность ожирения не уменьшится. В основу человеческой порядочности и культуры должен быть включен принцип непредвзятого отношения к человеку из-за его веса. Вернер Канман еще в 1968 году задавался вопросом, как быть с предубеждениями к полным людям. Ответ, по его мнению, был в «соглашении о взаимном уважении внутри всего человеческого сообщества». Мы сможем избавиться от этих стереотипов, если будем относиться к каждому, у кого есть лишний вес, как к обычному человеку, такому же умному и способному, как и другие, и устраним любое чувство морального порицания его состояния[117].

Пятьдесят лет прошло, но мы до сих пор не усвоили этот урок.

Сегодня нас окружает множество специалистов, утверждающих, что мы можем жить долго и счастливо и даже предотвратить смерть, если научимся правильно выбирать еду. Книги о здоровом питании призывают нас делать «умные» замены продуктов (хотя само слово «умные» в этих книгах звучит по крайне мере странно). Диетологи советуют осмысленно подходить к выбору питания, например употреблять жирную рыбу два раза в неделю. Пищевая промышленность также поддерживает идею о том, что именно мы сами выбираем то, что едим. Если вдруг вы купили 300 граммов конфет и съели всю упаковку сразу, а не разделили на рекомендуемые двенадцать порций, это ваш личный выбор.

Попытка правильного выбора продуктов питания, бесспорно, стоит наших усилий, имеем ли мы в виду улучшение здоровья конкретного человека или поддержку устойчивого сельского хозяйства.[118]

Если люди по всему миру начнут требовать других продуктов, то продовольственная система вынуждена будет удовлетворить наши пожелания. Верно говорят, что каждый раз, когда мы покупаем еду не в супермаркете, а на фермерском рынке, в местном магазине или заказываем доставку коробки с овощами, то «голосуем своими кошельками» за улучшение продовольственной системы.

Но важно помнить, что наши желания и потребности далеко не единственные причины выбора продуктов. Если сказать по-другому, наш спрос формирует предложение: количество продуктов, к которым у нас есть доступ, их цену и что нам о них рассказывают, зачастую посредством рекламы. Со временем мы учимся хотеть те или иные продукты, но это происходит не из-за потребностей нашего организма, а из-за ограничений или предложения в сфере питания.

В одной недавно вышедшей книге о продовольственной политике утверждается, что все горожане каждый раз при покупке продуктов должны учитывать не только их цену, качество и удобство, но и такие расширенные критерии, как влияние на здоровье и экологию. Кто бы ни был автором этих слов, он никогда не ходил с тележкой по переполненному супермаркету в субботу утром, волнуясь, хватит ли денег закупить еды на неделю или придется использовать кредитку[119].

За нашим выбором стоит множество экономических обстоятельств, не зависящих лично от нас. Сложно «голосовать кошельками», если вы как будто попали в ловушку: работаете в бизнес-центре, поблизости нет магазинов с натуральными продуктами и все, что можно купить на обед, – это сэндвич или снек из вендинг-аппарата. Многое из того, что мы едим, буквально насильно попадает нам в рот, и мы не только не можем это контролировать, а даже этого не осознаем.

Средние доходы населения повысились, а цены на продукты теперь ниже, чем несколько десятилетий назад, но это новое благосостояние не улучшило качество нашего рациона. Соотношение цен на товары в последние два десятилетия подтолкнуло потребителей покупать больше ультраобработанных продуктов, мяса и сахара. По экономическим причинам большинство людей не покупают хлеб хорошего качества и зеленые овощи.

Наш рацион определяется экономической политикой, которая поощряет массовый переизбыток определенных продуктов, и мы их потребляем неосознанно, практически вопреки своим желаниям. В качестве примера можно привести рафинированное растительное масло, доля которого теперь так сильно увеличилась в нашем рационе из-за особенностей экономической системы, где более сильной стороной является предложение.

Некоторые глобальные перемены в питании в последние годы легко увидеть: например, рост популярности бананов «кавендиш» по всему миру. Но многие из подобных изменений нам незаметны. Если вы спросите меня, потребление какого продукта увеличилось в стандартной мировой диете с 1960-х годов в наибольшей степени, я не раздумывая скажу, что это сахар. Но нет. За последние пятьдесят лет доля еще одного ингредиента в нашем повседневном рационе увеличилась даже больше, чем сахара, но мы о нем почти не говорим. Это рафинированное растительное масло.

Расхожее мнение о современном рационе питания гласит, что его проблема в низком содержании жира и высоком – сахара. Это верно, за исключением части про жир. Мы, конечно, пьем гораздо меньше цельного и намного больше обезжиренного молока, чем предыдущие поколения. Мы также едим гораздо меньше насыщенных жиров, таких как сало и топленое масло, и, как правило, покупаем намного больше обезжиренных продуктов в супермаркете (многие из которых сильно обработаны и сдобрены сахаром). Но это не значит, что обычный человек придерживается диеты с низким содержанием жира. Наоборот, один из ранних признаков перехода питания на новый уровень в любой точке мира – массовое увеличение предложения и, следовательно, потребления дешевых растительных масел[120].

Рацион обычного американца содержит в три раза больше сахара, чем рекомендует Всемирная организация здравоохранения (и это даже без учета скрытых «натуральных» сахаров в таких продуктах, как фруктовые смузи). Появляется все больше доказательств того, что именно обилие сахара в рационе привело к массовой заболеваемости диабетом второго типа[121].

Но если вы посмотрите на список сельскохозяйственных культур, потребление которых на самом деле серьезно увеличилось за период, когда болезни, связанные с неправильным питанием, приобрели масштабы эпидемии, сахару далеко до растительного масла. По состоянию на 2009 год среднестатистический потребитель получал из сахара и подсластителей 281 калорию в день, тогда как в 1962 году – в среднем 220 калорий. И это выглядит довольно внушительно, пока вы не сравните его с ростом использования растительных масел за тот же период.

В абсолютном выражении количество поступающего в продажу масла выросло на 275 % за пятьдесят лет, а соевого – на ошеломительные 320 %. Следует признать, что не каждая капля масла съедается. Когда масло используют для жарки во фритюре, многое идет на выброс. Было подсчитано, что в Великобритании на каждого человека в год приходится 4,2 литра отработанного растительного масла. Часть из него идет на биотопливо. Но даже делая скидку на то, что большая доля масла идет на выброс, его употребление в пищу в целом увеличивается.

Эта цифра также не включает миллионы килограммов соевого масла, которые идут на корм для животных. Для сравнения стоит отметить, что продажи сахара и подсластителей выросли всего на 20 % за тот же пятидесятилетний период. Практически повсеместно самый большой прирост калорий за последние десятилетия произошел не в потреблении сахара (в любом виде), а соевых бобов (которые в основном используются в виде соевого масла), следом идут пальмовое и подсолнечное масла – дешевые рафинированные растительные масла[122].

Рафинированные растительные масла, большую часть из которых составляет соевое, со значительным перевесом составили основную долю калорий в мировом рационе питания в сравнении с любой другой группой продуктов. Я встречала много людей, которые стремятся не есть «сахар», и тех, кто боится «транжиров», но редко кто говорит, что решил сократить потребление соевого масла (или других рафинированных растительных масел). Конечно, есть те, кто избегает пальмового масла из-за негативного воздействия на окружающую среду (чтобы освободить площади для выращивания этой монокультуры, вырубают тропические леса). Но главенствующей роли в нашем питании растительного масла мы не замечаем и не боремся с ней[123].

Мы говорим о «скрытых сахарах» (например, в начинку для пиццы добавляют глюкозный сироп, а сахар – в соус терияки), но масло еще более законспирировано.

Никто сознательно не ищет «масляные» продукты, но часто мы потребляем их, не задумываясь, что в их составе так высока доля этого ингредиента.

В 1980-х, если моему отцу не нравилось блюдо, он чаще всего говорил, что «в нем много масла». Когда мы покупали карри навынос в местном индийском ресторане, он иногда комментировал, что курица, бирьяни или пападамы «не слишком жирные». Это была высокая похвала. «Масляной» мой отец называл еду, приготовленную нестарательным поваром, который не потрудился снять лишний жир с ирландского рагу или промокнуть нижнюю часть жареного яйца перед подачей.

Теперь я часто вспоминаю своего отца, потому что избыток масла, которого он так боялся, повсюду. Масло – вот что делает кексы такими воздушными, а жареную курицу такой хрустящей. Но современное масло – скрытый ингредиент, оно ничем не обозначает свое присутствие. Колин Хури из ФАО не ожидал, что масло составит большую часть стандартной мировой диеты.

Когда он и его коллеги начали анализировать мировой рацион питания через количество выращиваемых агрокультур, он, как и я, предполагал увидеть значительный прирост потребления сахара. Вместо этого Хури обнаружил, что согласно данным, полученным во время изучения стандартной мировой диеты, колоссальные изменения произошли в употреблении рафинированных растительных масел и соевое масло стоит на вершине списка. Увеличение потребления соевого масла «безусловно, стало для меня большой неожиданностью!», комментирует он.

Соевое масло наряду с другими рафинированными растительными маслами – та самая агрокультура, которую мы употребляем почти незаметно, так как она относится одновременно к группам «полезной» и «вредной» еды.

В некотором смысле соевое масло – идеальный современный продукт для глобального стандартного потребителя: дешевое, его много и оно используется для приготовления тысячи других промышленных блюд.

Этот ингредиент занимает седьмое место в списке самых используемых продуктов в мире, хотя никто из нас по-настоящему не жаждет его есть.

Кто бы мог подумать, что соевое масло станет едой массового потребления по той простой причине, что оно невкусное. В промышленном справочнике по маслам и жирам 1951 года отмечалось, что соевое масло имеет тенденцию к «изменению вкуса». Эта обтекаемая фраза означает, что если масло не экстрасвежее, то при гидрогенизации оно приобретает запах травы или сена, а без нее – химический и рыбный вкус. Но соевое масло при жарке не пахнет так неприятно, как животные жиры, как сало, например, которые широко использовались до тех пор, пока в 1980-х годах не возникли опасения по поводу насыщенных жиров. Растительное масло с рыбным привкусом – это последнее, что хочется съесть[124].

Но когда дело доходит до мировых продовольственных рынков, критерий цены часто становится важнее вкуса или питательной составляющей. Широко использовать соевое масло начали в США в 1940-х годах именно благодаря тому, что оно значительно дешевле основных конкурентов: арахисового и хлопкового масла. Его низкая цена сыграла свою роль, когда производители пищевых продуктов (крекеров, кондитерских изделий, а также множества разновидностей жареной пищи) сделали выбор в пользу сои, даже учитывая доступность других превосходных по качеству масел.

То, что мы потребляем так много соевого масла, показывает, как сильно глобальные цепочки поставок влияют на наш выбор еды. Коринна Хоукс, британский эксперт по продовольственной политике, впервые заинтересовалась соей в начале 2000-х, когда заметила (а позднее то же обнаружил и Колин Хури), что рафинированные масла составляют значительную часть нашего рациона – больше, чем любой другой продукт. Хоукс до этого слышала от своих коллег по продовольственной политике, что рост потребления соевого масла был связан с глобальным распространением фастфуда.

Другими словами, мы стали есть больше этого продукта, потому что он содержится в чипсах и другой жареной пище.

«Но мне не нравится, когда что-то предполагают в вопросах питания», – невозмутимо заявляет Хоукс. Ей нужны были доказательства.

Я встречаюсь с Хоукс за обедом в местном итальянском кафе, недалеко от школы ее дочери. Хоукс ест блюдо из запеченных баклажанов в томатном соусе. Она рассказывает, как проводила исследования в Бразилии в течение года, после чего вернулась домой с пониманием факта, что миллионы людей в мире не имеют доступа к здоровой еде, которую может себе позволить средний класс в богатых западных странах. Хоукс действительно больше любит овощи, а не мясо, и не имеет тяги к вредной еде. «Но питаться так, как я привыкла, в Бразилии было очень дорого», – отмечает она.

Хоукс откусывает еще кусочек от баклажана со вкусным соусом из томатов, чеснока и оливкового масла. В Бразилии она обнаружила, что потребители со средним уровнем дохода вынуждены покупать сильно обработанные продукты, потому что они доступнее по цене. И даже при приготовлении домашних блюд люди стали использовать больше рафинированного растительного масла, чем раньше.

Хоукс поразило, как много масла теперь используют бразильцы у себя на кухне, готовя национальное блюдо из фасоли и риса. «Люди просто льют его, потому что оно очень дешевое. Все это добавляет калории!» Между тем для своего исследования мирового рациона питания она отыскала потрясающую статистику роста масличных культур, начавшегося в 1980-х годах. «Я заметила, что использование соевого масла сильно выросло и решила изучить этот вопрос подробнее, – продолжает она, – я задумалась: кто производит это масло?»

Углубившись в эту тему, Хоукс обнаружила, что рост производства соевого масла непосредственно связан с изменениями в экономической политике Бразилии. Соевые бобы – совершенно не традиционная для этой страны еда. Испокон веков здесь культивировались фасоль, кукуруза, маниока и рис, на экспорт вывозились сахар, кофе и шоколад. В 1950-х годах Бразилия не могла производить достаточно соевого масла даже для собственных нужд.

В то время самым популярным кулинарным жиром было сало. Но ситуация начала меняться в 1960-х, когда новая продовольственная политика внезапно стала благоприятной для выращивания сои. Поначалу это было своего рода случайностью. Бразилия переживала продовольственный кризис, миллионы людей голодали, и правительство решило субсидировать выращивание пшеницы. Но поскольку бразильские фермеры использовали сою в качестве дополнительной агрокультуры, чтобы улучшить почву для пшеницы между посадками, увеличился и урожай соевых бобов. Никто не мог предположить, какого успеха они добьются.

К 1980–90-м годам правительство Бразилии осознало, что можно стимулировать национальную экономику, поставляя сою на экспорт, поэтому было предпринято множество мер по ее продвижению. Правительство понизило налоги на импорт удобрений (для выращивания сои необходимо большое их количество) и сняло ограничения на иностранные инвестиции в сельское хозяйство. Экспортный налог на сою был отменен. В результате мировые продовольственные рынки внезапно заполнились дешевым соевым маслом. На руку сыграло и то, что урожайный период сои в Бразилии совпал с межсезоньем для этой сельхозкультуры в США. С 1990 по 2001 год производство соевого масла в Бразилии увеличилось на две трети, а его экспорт удвоился.

Соевое масло – типичный для современной пищевой промышленности продукт, так как в основном выращивается в одном месте, а едят его в другом.

Теперь большой объем бразильского соевого масла используется потребителями даже в Китае и Индии. В Азии доходы среднего класса начали расти, и первое, на что люди стали тратить деньги, – растительное масло. В период с 1989 по 1991 год Китай импортировал почти 2 миллиона тонн соевого масла. Десять лет спустя эта цифра приблизилась к 15 миллионам[125].

Куда идут все эти литры соевого масла? Хоукс указывает, что большая часть его практически незаметно превращается в дешевые блюда навынос уличных торговцев. Но также много его используют повара в ресторанах и простые люди у себя дома на кухне. «Я имею в виду, вы видели, сколько добавляют масла повара в Китае?» Я ответила, что еще не была в этой стране. «Очень много», – говорит она, со значительным акцентом.

Год спустя я поехала в Нанкин и вспоминала о разговоре с Хоукс за каждым приемом пищи. Меня поражало, что даже очень вкусное жаркое из баклажанов и зеленой фасоли в ресторане оставляет на тарелке блестящее масляное пятно.

Когда доходы населения выросли, а цены на растительное масло упали, внезапно повара всего мира стали щедро лить его на сковороду.

В течение сотен лет растительное масло в Китае – как и в большинстве других стран – было роскошью, его использовали экономно, буквально по капельке. Но очень быстро потребители привыкли к более жирным блюдам, чем в прошлом.

Наша еда может казаться вполне не «маслянистой», и все же большая ее часть очень жирная. Одна из причин того, что мы не замечаем присутствие масла в еде, в том, что оно используется не как добавка к кулинарным шедеврам (как, например, в Китае), а превращается пищевой промышленностью в хлопья, бисквит, мороженое и всевозможные снеки, и мы не можем их точно классифицировать, потому что раньше таких продуктов попросту не существовало.

Рассмотрим упаковку лапши быстрого приготовления. Ее легко купить в ближайшем супермаркете в любой точке мира. В крайнем случае, если вам нужен больший ассортимент, можно отправиться в корейский или китайский продуктовый магазин. На каждом континенте широко известна такая лапша (в контейнере или без него) – брикет предварительно приготовленных макаронных изделий, в который вы просто добавляете кипяток и получаете горячий обед по очень бюджетной цене. Существует множество вкусов этого блюда: чоу-мейн, курица с грибами, черный чеснок, свинина, очень пряный в тайском стиле том ям.

Как и многие современные продукты, лапша быстрого приготовления, которую так «любят» многие западные авторы книг о еде, на первый взгляд, будто предлагает нам множество вариантов для выбора. Но если взглянуть на список ингредиентов, они всегда одни и те же: пшеница, соль и различные усилители вкуса, щедро сдобренные растительным маслом, чтобы блюдо было сытным.

Китайские потребители купили 38,5 миллиарда порций лапши быстрого приготовления в 2016 году.

Эти цифры выглядят скромно, даже если сравнить их с 46 миллиардами порций, приобретенными в 2013 году, но все же это означает, что на среднестатистического человека приходится тридцать брикетов этого продукта: тридцать порций пшеницы, соевого масла и глутамата натрия. С точки зрения питания лапша быстрого приготовления сужает человеческий рацион, а не расширяет его[126].

Лапшу быстрого приготовления теперь едят даже в тех местах, где люди не имеют доступа к кипятку, который необходим, чтобы ее заварить. Когда кулинарный исследователь Вера д’Алуизо отправилась в Асмат (Новая Гвинея), работая над своей книгой 2005 года Hungry Planet («Голодная планета»), она встретила мужчину с двумя сыновьями. Все трое были сильно истощены:

Пока мы разговаривали, старший мальчик вытащил сухой брикет лапши быстрого приготовления из упаковки и стал ее жевать. Его голый, со вздувшимся животом младший брат открыл пакетик со специями, высыпал содержимое себе в рот и рассосал порошок до полного растворения. Я смотрела словно под гипнозом. Я наблюдала подобные картины снова и снова, пока мы пребывали в Саве, месте, где нет связи с остальным миром: дети едят сырые полуфабрикаты, предназначенные для упрощения занятой жизни людей, находящихся очень далеко отсюда[127].

Эти изменения не случайны. С 1980-х годов и до наших дней резко выросли прямые иностранные инвестиции в пищевую промышленность развивающихся стран. По мере того как Европа, Канада и США «насыщались» снеками, транснациональные продовольственные компании искали возможность выйти на новые неизведанные рынки. В то же время правительства развивающихся стран отчаянно искали новых инвесторов, чтобы помочь росту их экономики. Просто идеальное совпадение!

Прямые иностранные инвестиции – форма вложения средств, при которой компания из одной страны приобретает долю бизнеса в другой стране. С 1990 по 2000 год общая сумма прямых иностранных инвестиций в развивающиеся страны выросла в шесть раз, с 200 миллиардов до 1,4 триллиона долларов. Это был огромный приток столь необходимого капитала в некоторые бедные и со средним уровнем дохода страны мира. ПИИ также создали тысячи новых рабочих мест. В 2004 году Walmex – мексиканская версия американской сети супермаркетов Walmart – стала крупнейшим частным работодателем страны со штатом 109 075 человек[128].

Но у прямых иностранных инвестиций в продовольствие был и недостаток: основная часть этих огромных денег из-за рубежа предназначалась компаниям, производящим продукты, которые способствовали ожирению у бедных слоев населения.

Именно в производство ультрапереработанных изделий, хлопьев для завтрака и батончиков, сладких напитков и чипсов поступали эти иностранные средства.

За 1980–2000 годы ПИИ из США в зарубежную пищевую промышленность выросли с 9 до 36 миллиардов долларов. Большая часть капиталовложений поступила от транснациональных пищевых компаний, например Nestlé и PepsiCo, открывших свои заводы в таких странах, как Мексика и Колумбия[129].

Задолго до появления ПИИ во многих развивающихся странах существовали собственные упакованные продукты: свои конфеты и свои сладкие напитки, от которых болели зубы, свои соленые закуски и свои рафинированные растительные масла. Но национальные компании не имели достаточного капитала, чтобы быстро расширяться. Благодаря денежным вложениям от прямых иностранных инвестиций появилась возможность для увеличения производства и маркетинга этих продуктов. Открывая свои представительства в странах Латинской Америки, некоторые компании, производящие прохладительные напитки, явно ставят цель, чтобы ни один человек не отдалялся более чем на сто метров от ближайшего магазина, торгующего их товаром.

С приходом ПИИ рынки наводнились такими продуктами, как лапша быстрого приготовления, которую большинство людей в этих странах никогда не пробовали раньше. Инвесторы, что вполне естественно, всегда пытаются окупить вложения, а наибольшую прибыль приносят именно обработанные пищевые продукты, стоимость ингредиентов которых составляет крошечную долю от розничной цены. Система прямых иностранных инвестиций значительно увеличила доступность обработанных пищевых продуктов для миллионов людей.

Рассмотрим пример Мексики. Только в 1980-х годах начался процесс рыночной интеграции между Мексикой и США, ускоренный Североамериканским соглашением о свободной торговле 1992 года. Три четверти ПИИ в продовольственную сферу Мексики пошли на обработанные пищевые продукты. Показатель заболеваемости ожирением в стране начал расти вместе с распространением ранее неизвестных продуктов, но этот факт стал лишь поводом для дальнейших инвестиций. Мексиканский рынок был завален множеством новых диетических продуктов. В 2005 году Coca-Cola начала поставлять не менее двадцати новых «полезных» напитков с подсластителем в эту страну. Крайне сомнительно, что слово «полезный» должно быть на их этикетках. Появляется все больше свидетельств того, что употребление напитков хоть с сахаром, хоть с подсластителем связано с заболеваемостью диабетом второго типа[130].

Мы можем рассуждать о том, как правильно выбирать продукты, но по большей части едим то, что продовольственные компании хотят нам продать. Люди в Мексике не проснулись однажды утром и не решили массово питаться одними и теми же продуктами. Но в итоге все произошло именно так и в поразительных масштабах. Как и люди почти во всем мире, мексиканцы едят намного больше ультрапереработанной еды, чем когда-либо ранее в этой аграрной стране.

ПИИ – элемент глобальной продовольственной экономики, которая подталкивает нас есть меньше свежих продуктов и больше сильно обработанных. Карлос Монтейру, профессор-диетолог из Бразилии, предположил, что имеет смысл говорить о принадлежности продуктов к одной из четырех отдельных групп в зависимости от степени обработки. В начале 2000-х годов Монтейру составил классификацию NOVA, которая выходит за рамки старой системы деления на макроэлементы – белки, жиры и углеводы. Первая группа в NOVA состоит из цельных продуктов, таких как фрукты, овощи и орехи, свежее мясо и йогурт без наполнителей. Хотя формалисты могут возразить, что и эти продукты были в некоторой степени «обработаны», прежде чем попасть в магазины. Молоко пастеризовали или стерилизовали и охладили, орехи очистили. Эта группа также включает в себя сушеные или замороженные продукты (например, сушеные грибы или замороженные овощи). Но первоначальный ингредиент все еще хорошо узнаваем: морковь, маслины, баранья отбивная, картофель, веточка тимьяна, сушеная белая фасоль. Вы можете распознать и назвать его[131].

Продукты второй группы – это то, что Монтейру называет «переработанные кулинарные ингредиенты». К ним относятся сливочное и растительное масла, соль и сахар, кленовый сироп и уксус. Традиционно роль этих ингредиентов заключалась в использовании в небольших количествах для приготовления и улучшения вкуса продуктов из первой группы.

Третья группа в классификации Монтейру – простые обработанные продукты. Большинство из них произведены путем добавления ингредиентов второй группы в продукты первой группы и нагревания, ферментации или обработки этой смеси другим способом. Примером может служить сыр, приготовленный путем добавления соли и сычужного фермента в молоко, или соленые огурцы, которые мы получаем, добавляя соль и уксус в овощи. Другими примерами продуктов третьей группы могут быть рыбные консервы или консервированные фасоль или помидоры. Лично я большой поклонник такого рода обработанной еды. Имея банку томатов, пакет макарон и кусочек пармезана, я могу легко приготовить ужин, хотя до этого казалось, будто в доме совсем нет еды.

Однако сегодня на нашем столе доминируют продукты из четвертой группы, которая представляет собой радикальное переосмысление еды, и не в лучшую сторону. Ингредиенты из второй группы теперь используются как сырье для еще одного класса продуктов, ультраобработанных. По определению Монтейру, они представляют собой «в основном кондитерские изделия из ингредиентов второй группы, обычно с использованием различных добавок, чтобы сделать их съедобными, аппетитными и вызвать привыкание». На их этикетках может быть написано «полностью натуральный» или «полезный», но у них мало общего с продуктами первой группы.

К четвертой группе относятся продукты с низким содержанием питательных веществ и клетчатки, но высоким – сахара и жиров, и, как правило, они приготовлены из очень узкого диапазона основных компонентов, дополненные красителями и ароматизаторами. Среди бесчисленных товаров четвертой группы: готовые к разогреву блюда, продукты для похудения, газированные сладкие напитки, зерновые батончики, куриные наггетсы и хот-доги, сладкие хлопья для завтрака, «фруктовые» йогурты и почти любой вид хлеба, который можно купить в супермаркете. И лапша быстрого приготовления.

Монтейру утверждает, что ультрапереработанные продукты всех видов, больше чем любой отдельно взятый ингредиент, несут ответственность за основную часть проблем со здоровьем, связанных с нашим рационом. Не все исследователи сферы питания соглашаются с Монтейру, но так или иначе, уже собраны доказательства, подтверждающие его тезис. Во Франции было проведено исследование, в котором приняло участие большое количество населения, и в 2018 году его результаты показали, что увеличение потребления ультрапереработанных продуктов на 10 % связано с повышением риска развития рака на те же 10 %, и особенно велика вероятность развития рака молочной железы[132].

Были изучены разные продукты – от хлеба промышленного производства до куриных наггетсов, от упакованных супов до готовых блюд длительного хранения. Участников исследования, которых было более 100 тысяч человек, попросили записывать всю потребляемую в течение 24 часов еду, затем проверяли анализы крови и мочи. Эксперимент с пищевыми дневниками повторяли каждые полгода в течение восьми лет и сравнивали с зарегистрированными случаями заболеваемости раком и медицинскими картами. По ходу проведения исследования связь между потреблением ультрапереработанных продуктов и заболеваемостью раком проявлялась все сильнее.

Еще до конца не ясно, почему потребление большого количества ультраобработанных продуктов так вредит здоровью (или где та грань, после которой их употреблять уже небезопасно). Известно, что некоторые продукты четвертой группы содержат добавки, которые в большом количестве действительно вредны для человека, например нитрит натрия и нитрат в мясопродуктах, таких как бекон.

Они взаимодействуют с определенными компонентами мяса и образуют N-нитрозосоединения, которые вызывают рак. Но в таких ультраобработанных продуктах, как пирожные и десерты, нет N-нитрозосоединений.

Другая версия причин неблагоприятного воздействия на здоровье продуктов четвертой группы в том, что возникновение канцерогенов происходит в процессе производства и продажи этих продуктов, например при применении очень высоких температур и использовании пластиковой упаковки. Более логичное объяснение в том, что продукты четвертой группы, как правило, содержат очень малое количество клетчатки и витаминов и высокое – жира, сахара и соли. Самыми популярными ультраобработанными продуктами во французском исследовании заболеваемостью раком были сладости (26 %) и сладкие напитки и после них – хлопья для завтрака, которые тоже содержат сахар. В составе ультрапереработанных продуктов гораздо больше рафинированного масла и сахара, чем вы, вероятно, добавили сами, если бы готовили такие блюда дома (хотя, как мы уже видели, наши представления о том, сколько следует добавлять масла, также изменились[133]).

Главная проблема с продуктами четвертой группы с точки зрения здоровья потребителей в том, что их нельзя изменить. На домашней кухне у вас в руках банка сахара или бутылка масла, вы, как повар, можете использовать их столько, сколько хотите. Можно положить в пирог меньше сахара, чем указано в рецепте, налить меньше масла в рагу. Но когда перед вами готовый пончик или замороженная пицца, решение о том, сколько добавить в них масла и сахара, принимаете не вы. Вам остается только выбрать, у какого бренда купить продукт и сколько его съесть.

При наличии выбора, вероятно, не стоит потреблять слишком много ультраобработанных продуктов. Но продавать их очень выгодно, что объясняет, почему эти продукты так широко представлены в наших магазинах. В Канаде в 1940 году ультраобработанные продукты уже составляли около четверти средней продовольственной корзины, сегодня они занимают более ее половины. За глобальным ростом потребления ультраобработанной еды стоит экономическая арифметика. Продукты из четвертой группы приносят гораздо большую прибыль, чем из первой. От необработанных товаров можно получить лишь около 3–6 % дохода, тогда как от ультраобработанных, производящихся из дешевых ингредиентов в эпических масштабах, – около 15 %[134].

Мы, потребители, расплачиваемся за продовольственную экономику, в которой ультраобработанные продукты так дешевы и так легко доступны. Карлос Монтейру утверждает, что лучше полностью отказаться от подобной еды. Мне кажется, это уже перфекционизм. Не верю, что вы безнадежно навредите своему здоровью, если иногда съедите тарелочку медово-ореховых кукурузных хлопьев или (не дай бог!) сделаете глоток кока-колы[135].

Но когда ультрапереработанные продукты начинают формировать основную часть повседневного рациона человека, мы вступаем на новую и опасную дорожку в сфере питания. Более половины потребляемых калорий в рационе в США (57,9 %) сейчас состоит из ультрапереработанных продуктов, и Великобритания не сильно отстает – около 50,7 % приходится на эту группу товаров.

Но магазины буквально напичканы ультраобработанными продуктами, и мы лишь «выбираем» теперь (что довольно бессмысленно) между той или иной версией по сути одного и того же продукта.

Если Монтейру прав, то нет смысла рассматривать преимущества двух разных видов хлопьев для завтрака, а следует вместо рациона, основанного на продуктах из четвертой группы, выбирать ингредиенты из первой группы и дополнять их полезными обработанными продуктами третьей группы.

Обычному потребителю со средним бюджетом трудно сделать этот шаг. Мы достигли стадии, когда ультраобработанные версии многих блюд кажутся нам нормальными. Это стало справедливым даже для таких основных продуктов питания человека, как хлеб. В прошлом, когда хлеб готовили исключительно из муки, соли и закваски, он считался обработанной пищей третьей группы классификации Монтейру. Но сейчас используют ускоренные промышленные методы с эмульгаторами и другими добавками, и этот продукт перешел в четвертую группу. Могу только пожелать удачи с поиском хлеба, который нельзя назвать ультрапереработанным, в обычном супермаркете[136].

Почему обеспеченные люди во многих странах едят такой плохой хлеб? Бедные тоже чаще всего едят низкосортный хлеб, но у них просто нет выбора.

Удивительно, что в современных богатых обществах мы едим все меньше хлеба, по мере того как становимся состоятельнее и, что еще более странно, уделяем меньше внимания качеству этого продукта. Можно еще понять повышенное содержание в промышленном «хлебе» соли, но самое поразительное в том, что в нем также много сахара, не говоря уже о том, что он набит «улучшителями» и консервантами. А перед отправкой в духовку тесту едва ли дают время расстояться, независимо от того, называется этот продукт «фермерским» или «низкоуглеводным», или «с мукой грубого помола». И все же мы воспринимаем эту субстанцию как «хлеб». Может быть, мы даже начинаем его предпочитать, потому что именно к такому и привыкли.

Как и многое из того, что мы едим, промышленный хлеб в нарезке – это компромисс. Но это единственный случай, когда мы идем на такие большие уступки. Мы голосуем деньгами за определенные продукты и показываем этим, что в нашей культуре считается важным. Рассмотрим для примера свежую чернику. Раньше это был элитный товар, сейчас же продажи свежих ягод, несмотря на их высокую цену, превысили товарооборот яблок и бананов в Великобритании. Это произошло благодаря моде на смузи и приобретению черникой статуса «суперфуда».

Хлеб же, напротив, рискует потерять свой многовековой статус основы питания. Теперь в нашей культуре многие больше озабочены выбором правильного перекуса после тренировок, чем качеством хлеба – базового продукта. Девальвация хлеба демонстрирует общество, которое уже не рассматривает еду как основную потребность, а воспринимает ее как вид досуга[137].

Эволюция питания, как мы видим, во многом обусловлена благосостоянием. Но богатство, как ни удивительно, не всегда приводит к улучшению качества основных продуктов питания, даже наоборот. Логично предположить, что быть более состоятельным (для отдельно взятого человека или нации в целом) – значит, потреблять еду лучшего качества с достаточным количеством питательных веществ. В большинстве стран, однако, улучшение уровня жизни шло рука об руку с переходом на питание, обильное по количеству, но низкого качества. Как и наши прабабушки, мы склонны больше ценить праздничные продукты, такие как мясо, фрукты и сахар, чем скучные повседневные, например хлеб и рис. Но в отличие от старшего поколения, которое с уважением относилось к каждому зернышку риса, мы можем позволить себе так много элитных продуктов, что начинаем пренебрегать основами.

Но нельзя сказать, что мы сидим на низкоуглеводной диете. Даже если не брать в расчет хлеб, количество потребления зерновых в рационе глобального среднестатистического потребителя выросло: с 976 калорий в день в 1961 году до 1118 калорий в 2009 году. Обработанная пшеница повсюду: от хлопьев для завтрака до булочек в бургере.

Само собой разумеется, не все в богатых обществах едят промышленный хлеб. Во многих странах мира развивается новое движение увлеченных поваров, которые с нуля учатся навыкам выпечки хлеба на закваске, возрождаются частные пекарни, торгующие хлебом медленного подъема, приготовленным лишь из муки, воды, соли, разрыхлителя, тепла и прикосновений пекаря.

Проблема в том, что, когда качество обычного хлеба стало низким, хлеб на закваске был изобретен заново как совершенно новый продукт и теперь на него приходится тратить буквально целое состояние, особенно если употреблять его с «небольшим количеством» миндального масла или одним из вариантов пюре из авокадо. Но такой продукт – не норма, и «модные булки» стали объектом насмешек: как будто уделять много внимания качеству хлеба – слишком пафосно.

Высокое качество хлеба раньше было так же естественно, как дыхание. В 1850 году каждый человек в Лондоне ел хлеб одинакового качества и все в городе этим гордились. Джордж Додд рассказывает в своей обзорной книге The Food of London («Еда в Лондоне») в 1853 году: «Буханка пшеничного хлеба – лондонский основной продукт питания; [рабочему] он необходим так же, как и лорду». Известно, что стандартный хлеб в Лондоне был «четырехфунтовой булкой» весом около двух килограммов, гораздо больше, чем современный. Несмотря на модернизм этого города, хлеб все еще делали вручную, его замешивал человек, «сидящий с широко расставленными ногами и орудовавший длинной палкой».

Химик немецкого происхождения Фредерик Аккум обнаружил, что лондонский хлеб был не самым качественным: в него добавляли квасцы, для того чтобы тесто лучше поднималось. Но по сравнению с современным британским хлебом из супермаркета, это все еще были плотные, с хрустящей корочкой буханки, приготовленные на основе медленнодействующей опары из пюре отварного картофеля и дрожжей. В Лондоне 1853 года было 2500 пекарен, в которых пекли и продавали «четырехфунтовые булки». Для горожан это был основной способ утолить голод, единые вкус и текстура, объединяющие и богатых, и бедных.

Если меня вдруг спросят, где купить «лондонский хлеб», куда их направить? Предложить теплый бейгл на Брик-Лейн или плоские аппетитные чапати на Драммонд Стрит возле Юстона? Или отвести вопрошающего на Боро-маркет и накормить хлебом красивее и натуральнее, чем «четырехфунтовые булки» викторианской эпохи?

Сегодня в Лондоне можно найти частные пекарни, которые делают хлеб на закваске по качеству лучше, чем когда-либо в истории: овалы из ржи и муки грубого помола, длинные батоны, посыпанные изюмом и фундуком, крепкие белые купола с кругами из муки сверху. Но по цене 4 фунта и выше за буханку – язык не поворачивается назвать такой хлеб основным продуктом питания.

Тесту для нее не дали нормально расстояться, но напичкали различными добавками: такой же хлеб низкого качества легко найти в любом ближайшем к вашему дому магазине.

Экономисты называют хлеб «товаром низкого качества», то есть он ценится и желается меньше, когда люди становятся богаче. То же верно и для картофеля. «Товары низкого качества» – это продукты, стоимость которых падает, когда доход растет. Спрос на эти крахмалистые продукты питания неизменно снижается, как только люди становятся состоятельнее. Потребление хлеба упало во всех богатых странах мира. В Великобритании потребление хлеба фактически вдвое уменьшилось с 1880 по 1975 год. Чем меньше мы его едим, тем меньше, кажется, заботимся о его качестве[138].

Раньше хлеб был центром жизни в основном потому, что именно на него уходила большая часть заработка. В XIX веке в среднем британский сельхозрабочий в графстве Сомерсет тратил на хлеб в два раза больше, чем на жилье (11 фунтов стерлингов в год по сравнению с 5 фунтами). Теперь хлеб производится промышленным способом, доходы растут и ежемесячно семья может тратить меньше на хлеб с маслом, чем на мобильные телефоны и Wi-Fi. Низкий статус хлеба можно увидеть еще и в том, как много его выбрасывают.

Наши предки использовали любую, самую черствую корочку: вспомните густые, маслянистые хлебные супы в Италии и Португалии или хлебные начинки в Америке. В наше время старый хлеб, к сожалению, как будто почти ничего не стоит (отчасти потому, что эти промышленные буханки не изящно черствеют, а плесневеют сразу мягкими). В Великобритании хлеб – самый бесполезный продукт, 32 % его после покупки выбрасывается[139].

Возьмем для примера рожь. Это темное, с ореховым привкусом зерно когда-то было излюбленным продуктом питания в Чешской Республике (или Чехословакии, как было еще недавно). Рожь выращивают в Центральной Европе со времен Средневековья. Вкус ржи – характерная особенность Чехии, так же как и макароны из твердых сортов пшеницы для Италии. Стандартный чешский хлеб был округлой буханкой, приготовленной наполовину из пшеницы, наполовину из ржи, с добавлением тмина для аромата. Его ели при каждом приеме пищи огромными кусками, а когда хлеб становился черствым, последние корки, которые уже невозможно было жевать, использовали в супах с грибами и укропом.

С 1960-х годов потребление ржи в Чешской Республике резко упало, а белый пшеничный хлеб, гораздо менее питательный, чем старые добрые ржаные булки, вырвался вперед. Доля ржи (когда-то основного продукта) в рационе питания обычного жителя Чехии сейчас меньше, чем доля фруктов. В 1962 году среднестатистический чех получал 345 калорий в день из ржи. К 2009 году этот показатель снизился до 66,1 калории. Это радикальное изменение, настолько же сильное в предпочтениях и культуре, насколько в питании. Когда рожь перестала быть основным способом утоления голода, весь рацион в стране поменялся[140].

Как и другие изменения в нашем рационе, такие как увеличение использования соевого масла или снижение потребления ржаного хлеба, в Чехии происходят незаметно. На конференции в Оксфорде летом 2017 года я разговаривала с чешско-американским писателем и историком питания Михаилом Крондлом, который живет на два города – в Праге и Нью-Йорке. Я спросила у Крондла, что он думает о том, что чехи стали есть так мало ржи по сравнению с прошлым. Он заверил, что я ошибаюсь и в Праге потребляют столько же ржаного хлеба, как всегда. Сам Крондл постоянно ел ржаной хлеб и был убежден, что другие чехи разделяют его вкусы.

Через несколько дней Крондл написал мне по электронной почте, что был не прав относительно «ржаного вопроса», как он сам выразился. Он целый день ходил по пекарням и супермаркетам Праги и с удивлением обнаружил, что количество пшеничных булочек действительно превосходит количество ржаных по меньшей мере в соотношении четыре к одному. Крондл совершил еще одно открытие: в предполагаемый «ржаной» хлеб в Праге теперь часто добавляют и более дешевую пшеничную муку. Более того, Крондл изучил данные Чешского статистического управления, которые подтвердили, что значительные изменения в потреблении этой агрокультуры произошли после того, как коммунистическая Чехословакия прекратила свое существование в 1989 году. «Никакой мистики», – написал он. До 1989 года производство хлеба контролировалось государством, а с 1990-х годов люди стали покупать этот продукт в частных пекарнях, где предпочитали продавать белые пшеничные булочки (rohliky), иногда посыпая их кунжутом или маком, потому что пшеничная мука гораздо менее требовательна в работе, чем ржаная.

Многое из того, что мы считаем нашими предпочтениями, на самом деле сформировано экономикой, и пример хлеба это иллюстрирует. Во многих отношениях мы должны радоваться, нам повезло: мы почти не думаем о хлебе. Пониженный статус хлеба в нашей культуре – признак того, как мало мы сейчас от него зависим. На протяжении веков потребление этого продукта всегда падало при росте уровня жизни[141]. Мы уже не влачим такое же жалкое существование, как британский крестьянин XIX века, который тратил так много денег на хлеб, что в семейном бюджете не оставалось средств ни на что другое, только на покупку чая и патоки (сироп из темной липкой патоки обходился дешевле, чем масло).

То, что происходит сейчас с потреблением хлеба, можно проследить и на примере другой основной еды. Можно оценить уровень благосостояния нации по проценту потребляемых калорий, приходящихся на углеводы из базовых продуктов. На основании данных 2001 года среднестатистический человек в Камбодже получал 76,7 % ежедневных калорий из риса[142]. Такая сильная зависимость от одной агрокультуры ведет к риску недоедания.

Можно сравнить эти цифры с испанскими, где в 2003 году всего 22 % от калорий, потребляемых среднестатистическим человеком, приходилось на злаки, а остальная часть состояла из растительных масел, в основном оливкового (20 %), фруктов и овощей (7 %), крахмалистых корнеплодов (4 %), продуктов животного происхождения (14 %), молочных продуктов (8 %), сахара (10 %), алкоголя (5 %) и других продуктов питания (10 %). Если бы у нас была возможность решать, жить и есть в Камбодже или в Испании, кто не выбрал бы богатство и разнообразие испанской кухни? Находиться в зависимости от урожая одной агрокультуры, такой как рис, чтобы выжить, – опасный способ питания и, мало того, очень скучный.

Раньше можно было разделить страны мира на группы в соответствии с основной пищей, которую ели народы, их населявшие. У каждого государства был свой углевод, недорогой основной ингредиент, вокруг которого были сосредоточены питание и жизнь. По состоянию на 2003 год, когда население мира составляло примерно 6,5 миллиарда, миллиард человек (в основном в Африке) в качестве основных продуктов потребляли коренья и корнеплоды: от маниоки до батата. Другие четыре миллиарда – рис, кукурузу, пшеницу или комбинацию из этих трех компонентов[143].

А оставшиеся 1,5 миллиарда человек, большинство из которых проживали в Западной Европе, США, Канаде и Австралии, больше не полагались ни на один из основных продуктов питания. В этих странах некоторые люди ели хлеб, другие – рисовую лапшу, третьи – мюсли. Но эти продукты с высоким содержанием крахмала больше не занимают уникального места в рационе. Теперь, спустя десять (или чуть более) лет, миллионы людей в России, Японии, Китае и Южной Америке отказываются от старых продуктов питания.

Но такое пищевое поведение также имеет свои проблемы. Во-первых, когда наш рацион не имеет базы, мы теряем чувство структуры питания, забываем кулинарные традиции – немаловажную часть культуры разных народов. Во Франции люди раньше знали, что не может быть полноценного приема пищи без хлеба. В Южной Корее – без риса. Что происходит с нами как на физиологическом, так и на психологическом уровне, когда едой может быть почти абсолютно все? Свобода выбора необычайно огромна и страшна.

Вторая проблема рациона питания без основных продуктов в том, что, позволяя себе не думать об удовлетворении голода, мы перестаем ценить еду, а наши чувства не замечают изменения в ее качестве. Подобно Шерлоку Холмсу, который мог определить вид сигарет по пеплу, европеец в XVIII веке мог определить, из какого сорта пшеницы сделан хлеб, лишь откусив его. Люди чувствовали, если буханка хлеба приготовлена из зерна плохого качества. Теперь, как заметил шеф-повар Дэн Барбер, мы вообще не думаем, что пшеница может иметь какой-то вкус.

Сегодня мука – всего лишь белый порошок промышленного производства, который соседствует с сахаром и солью на нашей кухне. Однако проблема современного хлеба не только в процессе его приготовления, но и в том, что качество главного его ингредиента – пшеницы – не выдерживает никакой критики. Обычный американский хлеб производят из несвежей муки, что уже ухудшает его питательные свойства. Муку отбеливают и накачивают дополнительным глютеном для увеличения выхода продукта и продления его срока годности[144].

Мы можем себе позволить небрежно относиться к питанию и забыли, насколько оно действительно ценно. Люди не хотят тратить лишнее на еду, и поэтому работникам сферы питания приходится рассчитывать лишь на скудное вознаграждение. В отчете Фонда новой экономики (ФНЭ) за 2014 год указано, что в продовольственной системе Великобритании занято около 11 % рабочей силы страны, но они получают зарплату, которая ниже половины среднестатистического заработка. Опасность, с которой мы сталкиваемся, в том, что сама еда становится товаром низкого качества. Тратить деньги – один из способов показать, что для нас важно, и сейчас мы своими расходами сообщаем, что еда не имеет особого значения в нашей системе ценностей[145].

Никогда раньше на протяжении мировой истории среднестатистический человек не тратил такую малую часть своего дохода на еду. Этот факт, как и все остальное, касающееся современного питания, и хорош, и плох одновременно. Это «железобетонный» закон экономики: по мере роста благосостояния доля дохода, которую мы тратим на еду, уменьшается, даже если общие расходы на продукты растут. В этом есть смысл. Как только люди перестают беспокоиться о базовых средствах к существованию, появляется масса всего, на что они хотят потратить деньги, помимо еды: от путешествий до телевизоров, смартфонов и приложений[146].

Закон, по которому люди, живущие в более богатых странах, тратят меньше на еду относительно других товаров, назван в честь немецкого статистика Эрнста Энгеля (1821–1896). Энгель родился и провел большую часть своей жизни, изучая рабочий класс в Дрездене. Он заметил, что чем беднее семья, тем больше она будет тратить на еду от общего дохода в процентном соотношении[147].

Энгель обнаружил, что это правило о еде и расходах можно применить не только к отдельным семьям, но и к целым странам. Чем богаче страна, тем меньше у населения доля расходов на продукты. Чем беднее – тем эта доля больше.

Но закон Энгеля безоговорочно верен уже сто пятьдесят лет. В 2009 году два австралийских экономиста описали его как «возможно, наиболее широко принятую эмпирическую закономерность во всей экономике». Это настолько надежный закон, что он может даже использоваться в качестве критерия для оценки относительной бедности страны. Если вы знаете, что люди, населяющие какую-то страну, скажем, Мадагаскар, тратят 57 % своего дохода на продукты питания, то можете быть уверены, страна эта находится в самом конце списка богатых государств[148].

По состоянию на 2005 год на основе данных, охватывающих 132 страны, выделено шестнадцать, в которых люди тратили на еду больше всего. Среди них все бедные страны Африки, включая Гвинею-Бисау, Мозамбик, Сьерра-Леоне, Того и Буркина-Фасо. Во всех этих государствах население тратило около половины своего дохода на душу населения на продовольствие, а лидером стала Демократическая Республика Конго – 62,2 %. Более свежие данные за 2015 год показывают, что многие азиатские страны также тратят большую долю доходов на продукты, в том числе Индонезия (33,4 %), Филиппины (42,8 %) и Пакистан (47,7 %).

С другой стороны, в самых богатых странах мира лишь незначительный процент расходов на душу населения шел на продукты для того, чтобы приготовить их дома. В Японии и Бельгии до сих пор тратят довольно много на домашнюю еду (14,2 %), но в других богатых странах этот процент гораздо ниже. Австралия – 10,2 %, Канада – 9,3 %, Соединенное Королевство – 8,4 %, США – 6,4 %. Эти цифры основаны не на совокупном доходе, а на расходах потребителя, учитывающих все траты семьи: от автомобилей до одежды, от здравоохранения до электричества. Для большинства людей, живущих в богатейших странах, еда сейчас составляет ничтожную долю семейного бюджета, хотя эти цифры не включают расходы на питание вне дома, что в США, например, составляет еще 4,3 % от предполагаемого дохода по данным 2014 года[149].

В рамках общей тенденции правоты закона Энгеля существует несколько государств, где люди тратят на продукты больше, чем прогнозируется на основе среднего уровня доходов. По состоянию на 2005 год во Франции зарегистрирован более высокий доход на душу населения, чем в Австралии, но французы тратили значительно больше на продукты (10,6 % по сравнению с 8,5 %). Это показывает, что, несмотря на негативные черты современного мира, во Франции все еще сохраняется одна из самых традиционных культур питания в мире. Эта страна до сих пор (для некоторых, по крайней мере) – земля артишоков и продовольственных рынков, трюфелей и сыра из свежего молока. Питание во Франции нельзя выразить лишь цифрами на листе бухгалтерской книги[150].

К сожалению, в большинстве стран мира это возможно. Во многих богатых странах люди перестали тратить много на еду. Ни страна в целом, ни отдельный человек не хотели бы отдавать больше половины своего дохода на продукты, это было бы признаком крайней нищеты, жизни, где необходимо бороться с голодом. Вопрос в том, ради чего семьи среднего достатка в богатых странах сейчас тратят так мало средств на еду: для поддержки продовольственной экономики или здоровья.

После того как официанты наполнили наши тарелки во второй раз, я потеряла счет съеденным блюдам. Передо мной стояло по крайней мере восемь круглых металлических мисочек, заполненных различными рагу, далом и другими блюдами из чечевицы, карри (острыми и не очень) и варениками в йогуртовом соусе. Рядом расположились несколько видов чатни: один со свежим зеленым кориандром и другой острее, из лайма. Кроме того, стол украшали небольшие жареные пряные закуски вытянутой формы и множество лепешек, которые по ходу действа моментально пополнялись свежими, как только предыдущие съедались. Больше не могу ничего рассказать, потому что через некоторое время моя голова начала кружиться от всего этого изобилия, хотя я не выпила ни грамма алкоголя.

Зимой 2016 года я обедала в Мумбаи с Антуаном Льюисом, блогером, пишущим об индийской кухне. Мы никогда раньше не встречались, но Льюис любезно сказал, что если я подожду его возле старого кинотеатра «Регал» у монумента «Ворота Индии», он отведет меня в место под названием Shree Thaker Bojanalay, где готовят лучшее вегетарианское тхали в городе (тхали – это несколько небольших блюд, расположенных на круглом металлическом подносе, и вместе они образуют сбалансированную трапезу). Наше такси долго пробиралось по узким улочкам через толпы людей, коров, магазинов с канцтоварами и продавцов фруктов, прежде чем довезти нас до места, которое больше походило на прачечную, чем на ресторан. Shree Thaker Bojanalay находится на первом этаже непрезентабельной с виду гостиницы, но блюда, которые мы ели там с Льюисом (который в своем блоге назвал их «кучерявой кулинарией»), я запомню надолго. Вкус и текстура их настолько разнообразны, что каждый кусочек был необычен и насыщал по-своему. Я ела до момента, когда уже полностью насытилась. Все они оказались вегетарианскими, но клянусь, мясо здесь было абсолютно не нужно[154].

В Европе вегетарианца мучают бесконечными вопросами, почему именно он не ест мясо. Не нравится вкус или из-за этических соображений? Как восполняете белок? Даже отказываетесь от кусочка индейки на Рождество, это же невежливо? А в Индии как раз мясоеды должны объяснить свой выбор, потому что вегетарианство здесь – основной способ питания. VEG AND NON-VEG («вегетарианские и невегетарианские блюда») – надпись, которая украшает бесчисленные рестораны Мумбаи. Быть мясоедом в Индии – быть невеганом.

В Индии для последователей различных религий проблематично употреблять многие виды мяса. Большинство индусов не могут есть говядину, и со времен националистического правительства Моди забой коров запрещен в большинстве штатов. У мусульман наложено табу на свинину. Что касается джайнов, то они не просто избегают мяса – они не будут даже есть морковку, если случайно нанесли вред насекомому, выдергивая ее из земли. Из-за этих строгих религиозных ограничений индийцы разработали вегетарианскую кухню с колоссальным разнообразием. Одних только блюд из чечевицы не сосчитать.

Тем не менее, несмотря на славу индийской вегетарианской кухни (не говоря уже о множестве глубоко укоренившихся религиозных табу против невегетарианской еды), индийцам начинает нравиться мясо. Всего за несколько лет, с 2004 по 2010 год, среднестатистический индиец (нет, такой человек реально не существует) стал почти вдвое больше тратить на еду: с 1200 до 2300 рублей. Это колоссальный рост за такой короткий промежуток времени. Согласно обзору рынка, предположительно к 2030 году в индийских городах будут потреблять на 1277 % больше птицы, чем в 2000 году[155].

Сейчас мясо стало доступным для миллионов. Существует прямая связь между увеличивающимися доходами и ростом потребления мяса. Одно исследование показало, что при каждом скачке годового дохода на 1000 долларов потребление мяса в азиатских странах растет на 2,6 фунта на человека[156].

Новая индийская привычка есть мясо показывает: когда дело доходит до еды, экономика побеждает духовность. В прошлом многие знатоки Индии утверждали, что связь между вегетарианской едой и религией настолько сильна, что страна никогда не сможет принять западное мясоедение. Но, как оказалось, многие (хотя и не все) из тех, кто воздерживался от мяса, делал это потому, что не мог себе его позволить, а вовсе не из-за религиозных убеждений.

По словам Шармейна О’Брайена, автора The Penguin Food Guide to India, в Индии всегда ели больше мяса, чем это было публично признано. О’Брайен описывает, как индусские мужчины тайком ходят в «темные бары без окон», чтобы насладиться куриной тиккой – своего рода ритуал восстания против вегетарианской еды, которую готовят их жены. Разница в том, что молодое поколение богатых индийцев стало есть мясо (которого стало намного больше) открыто[157].

Увеличение производства свинины в 2005–2015 гг.

Вкусив еще немного вегетарианского тхали, Антуан Льюис рассказывает, что он заметил поразительное увеличение потребления курицы в Мумбаи. «Прошло всего пять-десять лет, и курица теперь повсюду». По вечерам Льюис видит, как все больше и больше молодых людей едят в кафе и ресторанах жареную курицу точно не из-за ее вкуса («сама курица разве вкусная, верно?»), а лишь потому, что они могут себе это позволить. В стране, где семьи в вопросах питания соблюдают строгий порядок, пойти в KFC или McDonald’s – это своего рода освобождение.

Еще один специалист, который заметил увеличивающееся индийское пристрастие к курице, – экономист и фуд-журналист Викрам Доктор, который пишет для The Economic Times. За обедом из вегетарианской белпури (потрясающего вкуса маленькие жареные слойки, в которые вы ложкой накладываете чечевицу и йогурт) Викрам рассказывает, что он видит в курице «невегетарианский эквивалент панира» (панир – свежий индийский сыр, мягкий, похожий на тофу). Успех курицы в Индии связан с тем, что людям кажется, как будто это мясо вовсе и не мясо, что он обнаружил, когда готовил информацию для своего видеоролика о Real Food («Реальная еда»), который показывали в январе 2017 года вскоре после нашей с ним встречи. Викрам выявил, что курица для многих не похожа на мясо, и даже некоторые последователи джайнизма, которые называют себя «вегетарианцами», начали ее есть.

Викраму не нравится вкус курицы и те ужасные условия, в которых выращиваются почти все птицы, и все же он признает, что это мясо – полезная форма белка в стране, где миллионы до сих пор страдают от недоедания. Если вы росли в бедности и в вашем рационе не хватало белка, почему бы не купить маленькую курочку, если можно это себе позволить?

Популярность курицы простирается далеко за пределы Индии. Если вы спросите, что в мире чаще всего едят на обед, ответом, скорее всего, будет курица.

«Может быть, мы хоть раз поедим на ужин хоть что-то, кроме этой проклятой курицы?» – вопрошает раздражительный дедушка в фильме 2006 года «Маленькая мисс Счастье». Потребление куриного мяса быстро растет почти повсеместно. С 1970-х годов объем мирового птицеводства более чем удвоился, и в 2013 году курица стала вторым по потреблению мясом на планете после свинины (которую все еще предпочитают китайцы). В период с 2008 по 2013 год мировой экспорт птицы увеличился более чем на четверть и курица массового производства начала распространяться в странах Африки к югу от Сахары, таких как Гана[158].

Курица стала любимой формой получения белка в мире: безобидная, предположительно «здоровая» еда, она прекрасно сочетается с самыми разными продуктами и везде доступна.

Повышение потребления куриного мяса вполне можно проследить по росту экономического процветания. Это обусловлено тем, что среднестатистический человек богатеет, а курица – доступное мясо. С 1970-х годов индустриализация в куриной промышленности идет семимильными шагами. В начале 1960-х годов почти вся курятина в мире была родом из США, Нидерланд и Дании. Но сейчас Бразилия и страны Азии, такие как Таиланд и Китай, вытеснили США с пьедестала ведущего производителя курицы и выпускают это мясо в таком объеме и с такой «эффективностью», что его не могут себе позволить разве что самые бедные. А ведь когда-то куриное мясо было элитным продуктом[159].

Увеличение потребления мяса и масла, меньше потребления хлеба – своеобразный итог экономической истории о современном питании. Ситуация на рынке продовольствия побуждает нас относиться к хлебу с презрением, а к праздничным продуктам так, как будто это основная повседневная еда. Кульминационным моментом в этой истории можно назвать запуск в KFC Double Down в 2010 году. Это бургер из курицы, но только в нем нет привычной для нас булочки. Вместо нее – два жаренных в панировке куриных филе, между которыми находится еще больше пищи животного происхождения: бекон и расплавленный сыр «Монтерей Джек». Double Down подавали с приправой «барбекю» – символ того, что мясо вытеснило хлеб из нашей жизни. Некоторые зашли так далеко, что утверждали, будто этот сэндвич с жирным мясом полезнее, чем обычный куриный бургер, потому что в нем низкое содержание углеводов и высокое – белка, а это закон «правильного питания»[160].

В прошлом если кто-то среди бедных крестьян и ел мясо чаще, чем несколько раз в год, то считалось, что ему крупно повезло. Забой свиньи был праздничным днем. Но сегодня среднестатистический человек на Западе ест мяса в два раза больше, чем хлеба (отчасти это произошло потому, что такие углеводосодержащие продукты, как рис и макароны, распространились по всему миру и частично заменили хлеб[161]).

Переход в питании от основных продуктов к мясу имел значительные экологические последствия, которые выходят далеко за пределы нашего обеденного стола.

Для обслуживания тех, кто питается в основном мясом, что характерно для большинства людей в США и Европе, используется в шесть раз больше земли, чем для тех, у кого в рационе преобладает пшеница. Во многом из-за того, что мясо теперь занимает центральное место в американском рационе, в США люди съедают только 34 % производимых продуктов, большая часть выращиваемых агрокультур идет на корм животным (что невероятно неэффективно). Подсчитано, что если Испания сможет вернуться к традиционной для нее средиземноморской диете, отказавшись от ставших популярными в последние годы товаров, то выбросы парниковых газов уменьшатся на 72 %, а использование земли – на 58 %[162].

Плохой хлеб и дешевое мясо – цена, которую мы платим за жизнь в современном процветающем обществе. Есть ли альтернативный путь? Эксперт по экологическому питанию Тим Ланг, бывший профессор в области продовольственной политики из Лондонского городского университета, утверждает, что правительствам необходимо продвигать новые способы питания, потому что нынешний уровень потребления мяса слишком велик, особенно учитывая, что прогнозируемое количество населения Земли к 2050 году достигнет девяти миллиардов и всем им надо будет что-то есть. Ланг один из тех, кто указал, что истинная стоимость дешевого мяса и продуктов промышленного производства намного выше цены, которую потребители платят в магазинах, так как такой подход учитывает только «внешние факторы». Дешевое мясо на самом деле обходится нам намного дороже, если понимать, что результатом его потребления являются заболевания, связанные с питанием, и загрязнение окружающей среды[163].

В пищевом поведении обеспеченных городских жителей по всему миру появляются признаки сознательного отказа от этой мясной привычки и поиска новых способов питания, в том числе возврат к базовым зерновым и овощам.

Поскольку население становится состоятельнее и забывает ужасы голода, люди едят все меньше основных продуктов питания, предпочитая им более исторически значимые, в том числе мясо. Но когда люди не просто становятся богаче, а начинают заботиться о своем здоровье, дешевое мясо теряет свою прежнюю привлекательность и люди переходят на пятую стадию в эволюции питании. Внезапно некоторые начинают тратить больше денег, чем можно было бы себе представить, на крошечный пакетик смеси семян или другие продукты питания из прошлого, например на просо или полбу, которые были заново представлены нам как дорогая полезная еда.

Сегодня веганство стало модным веянием, и это может показаться удивительным для старшего поколения.

В 2018 году в возрасте девяноста пяти лет известная афроамериканская шеф-повар Лия Чейз из Нового Орлеана крайне изумилась, увидев рекламную вывеску «Веганская афроамериканская кухня» и с изумлением воскликнула: «Черт возьми, что значит веганская афроамериканская кухня?» Для нее эта предположительно модная новая кухня ничем не отличается от еды бедняков, на которой она сама выросла. «Мне было шесть лет, когда началась Великая депрессия и мяса не ел никто», – вспоминает она[164].

Невероятно, как резко и быстро изменилась экономика в сфере еды. Когда-то быть бедным означало есть мясо только в праздники, а сейчас нам зачастую трудно позволить себе овощи. Многие потребители попали в ситуацию, когда вынуждены выбирать продукты с позиции экономии семейного бюджета, но они не идут на пользу здоровью.

Когда дело доходит до выбора здоровой еды, в проигрыше всегда остаются потребители с низким доходом. За последние тридцать лет цены на полезные продукты постоянно росли быстрее, чем на фастфуд. Выращивание фруктов и овощей всегда было дорогостоящим: такие культуры, как болгарский перец или шпинат, требуют много воды для полива, и много средств необходимо для их перевозки и хранения. Фуд-журналист Тамар Хаспель утверждает – нереально, чтобы цена порции овощей была бы такой же, как и у фастфуда на основе зерновых: «Просто брокколи – это не пшеница», – отмечает она[165].

Однако важно не только то, что овощи недешевы сами по себе! Они намного дороже, чем раньше, по сравнению с другими продуктами. В США с 1980 по 2011 год цена на свежие фрукты и овощи выросла более чем в два раза по сравнению со стоимостью сладких газированных напитков. В среднем для американцев стоимость томатов и брокколи стала гораздо выше. Калорийные продукты, такие как пирожные и гамбургеры, сейчас намного дешевле по сравнению с фруктами и овощами. Когда мы выбираем товары в супермаркете, то, естественно, сравниваем их друг с другом, оцениваем эффективность затрат, и, к сожалению, фрукты и овощи часто бывают малодоступными по цене[166]. Мы говорим об «осознанном» выборе продуктов, но с прагматичной с точки зрения, учитывая соотношение количества калорий за доллар, разумнее взять пачку мороженого, чем рискнуть и выбрать пакет моркови, которую ваша семья может и не съесть.

В Великобритании с 1997 по 2009 год цены на фрукты и овощи выросли на 7 %, в то время как цены на вредную еду упали на 15 %. Точно так же в Бразилии, Китае, Южной Корее и Мексике цены на фрукты и овощи росли на 2–3 % в среднем каждый год, с 1991-го по 2012-й – с вдвое большей скоростью, чем на большинство других продуктов. В то же время ультраобработанные продукты, такие как кондитерские изделия в упаковках, шоколад, снеки и мороженое, подешевели[167].

Многие эксперты говорят о фастфуде и другой вредной еде как о «притягательно вкусной», как будто немыслимо научиться любить хрустящий зеленый салат и согревающий темно-оранжевый тыквенный суп. Тем не менее, если бы мы, покупая продукты, видели акции «два по цене одного» для овощей, а не шоколада и хлопьев для завтрака, как это происходит сейчас, наши личные предпочтения были бы иными. В 2011 году экономист Тайлер Коуэн в качестве эксперимента в течение месяца покупал продукты в азиатском продуктовом магазине под названием Great Wall вместо обычного американского супермаркета, который он раньше всегда посещал. Коуэн обнаружил, что стал покупать и с удовольствием есть гораздо больше овощей, потому что они были намного дешевле и привлекательнее, чем в американском супермаркете. В этом азиатском магазине овощи продавали по сниженной цене для привлечения покупателей. Ассортимент зеленых овощей состоял из «перьев китайского чеснока, листьев батата, китайских мини-брокколи, златоцвета увенчанного, стручкового гороха, зеленой фасоли, мини-амаранта багряного, шпината, побегов ямса» и многого другого, в том числе было шесть видов китайской листовой капусты (бок-чой). Коуэн заметил, что за все эти вкуснейшие овощи он платил гораздо меньше, чем если бы закупался в ближайшем Safeway. Зеленый перец стоил всего 99 центов за фунт по сравнению с 5,99 доллара в Safeway. После месяца покупок в Great Wall Коуэн обнаружил, что ему стали гораздо больше нравиться зеленые овощи, и теперь он приобретает их почти всегда[168].

Экономическая продовольственная политика часто сильно расходится с рекомендациями для здоровья. Правительства твердят, что следует есть больше фруктов и овощей, но по большому счету они не делают ничего, чтобы эти продукты стали привлекательным вариантом для людей с ограниченным бюджетом.

Цена – далеко не единственное препятствие к употреблению овощей.

Скорее всего, у небогатых семей нет даже нужных кухонных приборов, чтобы припустить на сковороде ботву радужного мангольда. Сложно готовить изысканные блюда из овощей и зелени, если из кулинарного инвентаря у вас только чайник и микроволновка. Если у вас ненормированный график работы, многочасовые смены и заработок невелик, то, скорее всего, вы не чувствуете в себе сил и даже не можете думать, чтобы почистить морковь или нарезать цветную капусту. Джеймс Бладворт тайно в течение шести месяцев выполнял сдельную работу за низкую плату в Британии и не встретил никого среди этих трудяг, кто бы приходил домой и стоял у плиты около получаса, чтобы приготовить брокколи. «Когда в полночь наша смена заканчивалась, мы просто сбрасывали ботинки и без сил падали на кровать с пакетом из Макдональдса и банкой пива»,[169] – пишет Бладворт[170].

Но если бы овощи были более доступны, ситуация бы заметно улучшилась. Доказано, что повышение цен оказывает непосредственное влияние на количество приобретаемых фруктов и овощей, особенно для людей с невысоким заработком. В одном исследовании в США были изучены долгосрочные данные почти четырех тысяч детей в возрасте от шести до семнадцати лет за 1998, 2000 и 2002 года. Обнаружено, что когда цена на фрукты и овощи выросла всего на 10 %, то масса тела у детей увеличилась на 0,7 %[171]. Например, у двенадцатилетней девочки масса увеличилась более чем на килограмм. Нельзя сказать, что это огромная цифра, но все же ощутимая. Цена на овощи имеет значение.

Большая проблема состоит в том, что наша культура все еще не признает истинную ценность качественных продуктов и их роль во всех сферах человеческой жизни.

Как-то я беседовала с директором одной британской школы о низком качестве школьных обедов. Мы обсудили и то, что в школьном рационе совершенно нет овощей. Часть из этих детей в возрасте девяти – десяти лет уже страдали ожирением. Кто-то из них стал жертвой насилия, а родители других были наркоманами. «Вы не понимаете, еда – это последнее, что их волнует», – сказал директор школы. Он, несомненно, был прав, более полезные продукты – не панацея. В этом мире лишений, горя и боли не все проблемы можно решить качественным рационом. Но в отличие от многих других человеческих проблем плохое питание – это то, на что мы можем повлиять.

Истинная ценность еды превосходит ее стоимость, и как только мы все вместе поймем это, то политикам придется решать задачу создания продовольственной среды, которая побуждала бы людей делать правильный выбор продуктов, а не упрекала бы за плохой. Вместо того чтобы поощрять продажу сахара, соевого масла и дешевой кукурузы, правительства могли бы вкладывать средства в выращивание овощей. Исследования показывают, что субсидирование овощей всего на 5 % может увеличить их потребление людьми с низким доходом более чем на 3 %[172].

Как и все, что мы покупаем, продукты подвержены влиянию рыночных механизмов, но, в отличие от других расходных материалов, полноценная еда имеет решающее значение для качества жизни – товар, которому в конечном итоге нет замены. Люди вряд ли научатся тщательнее выбирать продукты питания, пока правительства не поймут, что деньги, потраченные на регулирование качества еды для всех, не тратятся впустую. Инвестировать в более качественное продовольствие – значит инвестировать в землю и воздух, а также в здоровье и благополучие своих граждан. Грядущим поколениям предстоит построить новое видение благосостояния и питания.

Надо сказать, что правительства не всегда так недобросовестно относились к стандартам качества продовольствия. В XVII веке в Париже качество основной булки хлеба строго контролировалось полицией, потому что, как написал историк Стивен Каплан, присутствие плохого хлеба на рынке воспринималось как «знак социального распада». Если потребитель считал, что ему продали булку плохого качества или меньшего веса, он мог обратиться к сотруднику полиции, который проверял товар. Если дефект подтверждался, пекарю выписывали штраф. Представьте, если бы у нас сегодня были такие же суровые законы для проверки качества продуктов, сколько миллионов низкосортных буханок и булочек было бы обнаружено и в скольких тысячах супермаркетов стали бы требовать немедленных действий полиции?[173]

В современном мире такой закон никогда не мог бы – и почти наверняка не должен – быть принят. Но это полезное напоминание о том, что не всегда так небрежно относились к качеству продаваемых продуктов. Рано или поздно, может быть, мы снова осознаем, что высокий уровень жизни без полноценной еды совсем нельзя назвать благосостоянием. Как гласит старая поговорка: «За деньги здоровья не купишь».

В 1969 году группа исследователей в области медицины решила изучить, что случилось со здоровьем японских мужчин, покинувших Японию и поселившихся на Западе. Уже было известно, что в среднем японец, проживающий в Японии, был гораздо менее подвержен сердечным заболеваниям, чем среднестатистический мужчина средних лет в США. А как же японские мужчины в Америке? Их статистика по сердечной заболеваемости будет ближе к американской или японской?

В то время распространение ишемической болезни сердца среди американских мужчин уже было самым высоким в мире, тогда как уровень сердечно-сосудистых заболеваний в Японии был необычно низким по стандартам богатых стран. Наиболее очевидным объяснением таких отличий было питание.

Медицинские данные, собранные в области залива Сан-Франциско, совершенно однозначно подтвердили, что в среднем состояние сердца у японцев в Калифорнии значительно хуже, чем у их соотечественников, оставшихся на родине (хотя все же ситуация обстояла лучше, чем у других американских мужчин). Японцы, живущие в Америке, чаще страдают от болей в груди и сердечных приступов. На первый взгляд, этот факт объясняет теорию, что замена традиционного японского рациона питания на западный стала причиной повышенного риска сердечно-сосудистых заболеваний.

Но когда исследователи во главе с Майклом Мармотом изучили данные глубже, то обнаружили, что одной только едой нельзя объяснить, почему так много японских мужчин умирает от болезней сердца в США по сравнению с теми, кто живет в Японии. Дело не только в западном рационе питания, который дает нагрузку на сердце, но и во всей западной культуре с ее высокой скоростью жизни и индивидуализмом.

Мармот и его коллеги изучили историю жизни и здоровья почти четырех тысяч японских мужчин старше тридцати лет, живущих в Сан-Франциско и Окленде. У одной группы были очень низкие показатели проблем со здоровьем сердца, сопоставимые с мужчинами, живущими в Японии, в то время как у другой – намного более высокие. Когда ученые произвели расчеты, то было установлено, что эту разницу нельзя объяснить исключительно продуктами, которые употребляли эти люди (или такими факторами риска, как курение).

Для здоровья этих мужчин большее значение имела окружающая среда, в которой они жили и питались, чем еда. Японцы, проживающие в Калифорнии, заполнили анкету, где оценили, насколько они приобщились к американским культурным и социальным ценностям. Результаты показали, что между теми, кто больше других влился в западное общество, и теми, кто остался верен родным традициям, была пятикратная разница в показателях по коронарной болезни сердца, независимо от их пищевых предпочтений. Наименее подверженными болезням сердца оказались те, кто жил по правилам и традициям японской культуры. На их здоровье сердца повлияли факторы, которые на первый взгляд кажутся совершенно неактуальными: говорят ли они по-японски со своими детьми, насколько в детстве они были близки к японской культуре и общаются ли они с другими японцами[174].

Все это подтверждает факт, что для нашего здоровья важно не только то, что мы едим, но и как мы едим. Для этих мужчин простого соблюдения японской диеты было недостаточно, чтобы уберечься от заболеваний сердца. Им нужно было есть по-японски, воссоздавая культуру своей родины под солнцем Калифорнии, чтобы такое питание было действительно полезным. Мармот утверждал, что американцы японского происхождения из группы с наименьшим риском сердечно-сосудистых заболеваний получают пользу «от стабильного общества, члены которого поддерживают своих собратьев внутри сплоченных групп», чувства общности, которого не испытывают более американизировавшиеся японцы. Сохраняя свои традиции, они извлекали выгоду изо всех аспектов своей жизни благодаря общению в группах людей с общими ценностями, а это способствовало снижению стресса.

Даже если американцы японского происхождения употребляли одни и те же продукты, те из них, кто сохранил преданность родной культуре, организовывали свою трапезу по-другому: меньше спешки и паники, больше ритуалов. Что бы они ни ели, они находили время для полноценного приема пищи. А вот исследования, проведенные среди американских мужчин примерно в то же время, обнаружили, что наиболее подвержены риску сердечно-сосудистых заболеваний те, чья модель поведения характеризуется индивидуализмом, нетерпением и отчаянным чувством нехватки времени – все те качества, которые американское общество усиленно пропагандирует[175].

Четвертый этап эволюции питания повлек за собой не только изменения в том, что мы едим. Он уничтожил и распорядок нашей жизни, то, как мы ели в недавнем прошлом. Наше здоровье зависит от ритма и ритуалов приемов пищи ничуть не меньше, чем от их содержания. Нам продали идею, что важны лишь питательные вещества, содержащиеся в еде. Но салат из натуральных продуктов, который проглотили в состоянии тревоги и одиночества, не обязательно «полезнее» fish and chips, которой вы с удовольствием полакомились в кругу друзей.

Нехватка времени – одна из обширных неисследованных причин, почему современные привычки питания отличаются от пищевого поведения предыдущих поколений. Раньше после рабочего дня и поездок с детьми по школам и кружкам я читала кулинарную колонку в газете и могла только посмеяться над чьими-то амбициозными идеями «быстрых» и «простых» рецептов для семейной трапезы, в которых предлагалось использовать несколько сковородок, редкие специи и сложные методы приготовления. Часто я чувствовала, что у меня нет ни единой свободной минуты и мой мозг уже слишком устал, чтобы приготовить ужин, который мне хотелось бы.

Нехватка времени (или предполагаемая нехватка) парит над многими современными пищевыми привычками, мешая реализовывать наши желания и заставляя соглашаться на ненужные компромиссы. Уже доказано, что если человеку не хватает времени, он меньше готовит, меньше получает удовольствия от еды, но потребляет ее в итоге больше, особенно «удобных» продуктов. Нарезанный хлеб – это только начало. Куда ни посмотри, повсюду продукты, обещающие сэкономить время: от «размокшего чудовища», лапши быстрого приготовления, до двухминутного риса.

Чувство спешки заставляет нас покупать больше еды навынос, чаще использовать микроволновые печи и реже деревянные ложки.

Ритм жизни ускорился, и рацион часто проигрывает в этой нескончаемой гонке. Загруженный график и многозадачность не дают возможности воплотить в жизнь наши лучшие намерения.

Американка, которая тратит много времени на посменную работу и получает низкую зарплату, рассказала исследователям, что единственный способ для нее начать есть овощи – сменить работу. Она просто не понимала, как сделать нормальное питание частью своей жизни в суматохе между сменами[176].

И она не одинока – многие чувствуют, будто время на полноценную еду вытеснили из расписания дня. Это парадокс восприятия: мы думаем, что у нас слишком мало времени, чтобы готовить или питаться правильно. Однако по совершенно объективной оценке, у большинства из нас в среднем гораздо больше свободного времени, чем у рабочих сто лет назад: почти на тысячу часов больше в год, если быть точным. В 1900 году среднестатистический американец работал 2700 часов в году. В 2015 году – всего 1790 часов в год, имея кухню с техникой, которая экономит время и о которой его предки могли только мечтать[177].

Меняющийся ритм жизни оказал значительное и удивительное влияние на наше питание. Ощущение нехватки времени давит на нас, заставляя есть не те продукты и делать это не так. Всеобщая одержимость экономией времени зря способствовала увеличению количества перекусов и уменьшению самостоятельно приготовленных завтраков, росту употребления полуфабрикатов и исчезновению обеденного перерыва.

«Я думаю, это вопрос расстановки приоритетов», – сказала одна женщина из Тринидада, с которой мне довелось пообщаться. Она работала полный день на важной должности, имела троих детей, которые серьезно занимались спортом, помимо учебы в школе. В ее семье каждый вечер есть приготовленный дома ужин, даже если это просто разогретые остатки вчерашней трапезы. Такое положение вещей для нее не подлежало обсуждению, так же как это было со времен ее детства в Тринидаде. Она встревожена тем, что так много людей в современном мире, похоже, не разделяют ее мнения о важности организовать вечер вокруг совместно приготовленного ужина.

Я почти согласна с ней, но также хочу добавить, что наш выбор относительно еды мы делаем не в состоянии абсолютной свободы. Действительно тревожный аспект современной культуры питания в том, что так много жизненных обстоятельств заставляют людей снижать приоритет времени для еды вопреки своим желаниям. У нас может быть больше свободного времени, чем в прошлом, но слишком часто мы не можем потратить его на прием пищи, когда действительно в этом нуждаемся. Культура индивидуализма и нетерпения, приводящая к сердечным приступам, которую Майкл Мармот наблюдал среди американских мужчин японского происхождения в Калифорнии 1970-х годов, распространяется на большей части мира.

Жизнь работницы текстильной промышленности в Вестфалии 1920-х годов нельзя было назвать легкой. Вестфалия – так называли область на северо-западе Германии, которая славилась своей ветчиной и тканями. В 1927 году исследователь Лидия Люб общалась с двумя тысячами молодых вестфальских женщин, работающих в хлопковой и льняной промышленности. Она спросила этих прядильщиц, ткачих и опытных рукодельниц, как они проводят свой досуг (или Freizeit). Но оказалось, что кроме работы и дома, у этих молодых женщин, живущих на скромные доходы, едва ли было свободное время в нашем понимании этого слова. Они никогда не ходили в кафе, и большинство из них даже не выезжали за пределы своей маленькой деревни или городка. Когда их спросили, какое их самое любимое занятие, безусловно, самым популярным ответом (его дали 41 % опрошенных) был просто «отдых»[178].

Эти женщины посвящали в среднем 54 часа в неделю (в том числе утро субботы) тяжкому труду. У них была всего одна неделя отпуска в году, и половина из них тратили ее (снова!) на рукоделие или работу в саду. Их выходной – воскресенье – был полон обязанностей: церковь по утрам, потом работа по дому и обед, затем визиты родственников.

Однако, с другой стороны, эти работающие женщины имели то, что стало почти неслыханной роскошью сегодня. Каждый рабочий день они останавливались для обеденного перерыва на целых семьдесят пять, а то и девяносто минут. Эти перерывы устраивали в одно время: с 12:00 до 13:15 или с 12:00 до 13:30, в зависимости от распорядка фабрики. Во время обеда все женщины одновременно прерывали работу для того, чтобы поесть. Время на прием пищи было учтено в их расписании, и как бы ни были они загружены работой, они не чувствовали, будто слишком заняты и не имеют свободной минутки поесть. Продолжительный обеденный перерыв был вплетен в их жизненный уклад так же крепко, как нитка льна в полотно. Им всегда хватало времени на еду[179].

По сравнению с этими бедными вестфальскими текстильщицами 1920-х годов обычный работник сегодня буквально купается в свободном времени. Единственное, на что его не хватает, – на еду.

Когда мы говорим, что у нас нет времени, чтобы правильно питаться, то часто подразумеваем, что наш режим этого не позволяет. График дня и недели состоит из множества постоянно меняющихся дел, и прием пищи больше не является совместным занятием. Его нельзя сравнить с игрой оркестра в унисон, он больше похож на какофонию отдельных перекусов, еды, которую мы перехватываем то там, то тут в одиночку, без чьей-либо компании, за исключением голоса в наушниках.

Признак того, как мало мы ценим еду, – отсутствие полноценного обеденного перерыва. Большинство людей, богатых или бедных, привыкли рассчитывать время на еду (если есть деньги и можно купить что-то для утоления голода). Теперь во всем мире обед на работе был вытеснен из расписания из-за быстрого темпа жизни. «НОВЫЙ ЧАС – СОРОК ПЯТЬ МИНУТ» написано на плакате, который я видела на днях в Фаррингдоне, недалеко от банковского района Лондона. Это реклама тренажерного зала, где люди могли бы использовать свой перерыв на работе для «сверхконцентрированной тренировки». Время на обед (если он вообще запланирован) часто используется для других, предположительно более важных целей, таких как поход по магазинам или тренировка, или просто для дополнительной работы.

Не всегда такие длинные запланированные обеденные перерывы, как у вестфальских работниц, считались нормальными. Идея «правильного» времени обеда менялась на протяжении всей истории человечества. Иногда мы ругаем себя за то, что не придерживаемся традиционной модели обеда из трех блюд 1950-х годов, забывая, что такой способ питания не всегда был признан идеалом. В более далеком прошлом прием пищи был неформальным перекусом, делом случая, люди ели без особых церемоний и столовых приборов. До индустриальной революции крестьяне, работавшие в поле, могли остановиться и развернуть сверток с куском хлеба и сыром, как только они проголодались или возникла пауза в работе. В XIX веке произошел огромный наплыв рабочих с полей на заводы, поэтому в Европе и США время на обеденный перерыв стало фиксированным[180].

Но все же те изменения со временем приемов пищи, которые произошли в конце ХХ – начале XXI века, – это что-то совсем другое. В разных культурах всегда отводилось время для трапезы днем. Но большинство людей по всему миру никогда еще не планировали свою жизнь таким образом, что время на еду в той или иной степени не учитывается в расписании вовсе.

Если вы так же любопытны, как и я, то нет лучшего способа скоротать денек за разглядыванием графиков, на которых показано, как разные европейцы проводят свою жизнь. Примерно с 1998 по 2006 год исследователи собрали данные о том, как тратит свое время население пятнадцати стран[181]. Множество людей (более двадцати тысячи человек в Италии, почти четыре тысячи в Швеции и так далее) по просьбе ученых записывали в дневники свой распорядок дня. Затем данные были оформлены в серию таблиц и диаграмм, показывающих, что в течение суток делают жители разных европейских стран (на 2006 год)[182].

Статистика использования времени так увлекательна потому, что вы как будто заглядываете в секретное окно, раскрывающее правду о человеческом поведении в разных странах (хотя эти данные несовершенны, как всегда бывает в подобных исследованиях). Все спят, едят, работают и отдыхают, но разные люди делают это в своей манере и своем темпе. Например, среднестатистический болгарин по причинам, которые мне не совсем понятны, спит больше, чем обычный норвежец.

На этих диаграммах день обычного человека разделен на несколько конкретных действий, помеченных разными цветами на протяжении двадцати четырех часов. Графики начинаются и заканчиваются в 4 часа утра. Различные цвета показывают, какой процент населения занимается определенной деятельностью в этот момент. Например, в 4 часа утра почти вся Европа спит (или пытается уснуть), мы видим на графиках большое синее пятно. С 6 утра до 8 вечера появляется красный, что означает работу или учебу.

Прием пищи также выделен на этих графиках как отдельный вид времяпрепровождения. Но для областей на диаграмме, обозначающих приемы пищи, у разных стран наблюдается намного больше вариантов, чем для категорий «работа» или «отдых». Часы, потраченные на еду, окрашены белым, и это пятно принимает совершенно разные формы на графиках стран. На диаграммах для Франции, Испании, Болгарии и Италии на кривых приемов пищи мы видим резкие скачки белого, которые раздвигают области работы и отдыха. Эти подъемы самые короткие во время завтрака. Даже во Франции, на земле круассанов и кофе, наблюдается лишь небольшой скачок графика вверх утром – незначительное увеличение белого с 6 до 8 утра, из чего можно сделать вывод, что завтрак многие считают необязательным. Обед – совершенно другая история. На диаграмме белая область резко увеличивается с 12 до 14 часов во Франции и Италии и с 13:30 до 16:00 в Испании. Это показывает, что обед для большинства французов, испанцев и итальянцев все еще регулярный и предсказуемый момент дня. Второе большое увеличение схематичного изображения приемов пищи вечером: с 19 до 21 часов во Франции и с 21 до 23 часов в Испании. Мы видим пример образа жизни, в котором существуют понятия «время обеда» и «время ужина».

Использование времени в течение дня

Во Франции, Италии и Испании большая часть населения в 2006 году все еще питалась в совместном ритме. В других странах такой режим уже не соблюдается. Если сравнить диаграммы Испании и Великобритании, Польши, Словении, Швеции и Норвегии, то разница сразу бросается в глаза. В этих странах белая область на диаграммах не увеличивается в конкретные периоды, она больше похожа на непрерывную ленту, проходящую через весь день. Равное количество людей может есть в любой момент с 6 утра до 22 вечера. В Норвегии и в Великобритании еще наблюдается некоторое подобие обеденного перерыва с 12 до 13 часов дня. Не считая этого, только около 10 % людей могут есть в какой-то определенный момент времени. Это не значит, что ни у кого в этих странах нет фиксированного времени приема пищи. В конкретной норвежской семье ужин может начинаться строго в 19 часов каждый день. Но, судя по полученным данным, маловероятно, что многие другие семьи поступают так же.

Эти диаграммы ярко иллюстрируют общества, в которых забыто единое чувство времени для приема пищи. В Польше или Швеции вы можете есть хоть в 16, хоть в 20 часов. Для миллионов людей просто больше не существует «нормального» режима питания.

Прием пищи – это не просто способ провести время, а некие церемонии, с которыми мы проживаем день.

Словно религиозный обряд или прослушивание новостей по радио, трапезы расставляют акценты в определенные установленные периоды дня. Раньше даже если вы обедали в одиночестве, то знали, что большая часть страны делает то же самое, и это наполняло вашу уединенную трапезу определенным ритмом. Вы делали правильные вещи в нужное время. Теперь у нашего питания нет режима. Сейчас можно пойти в кафе и заказать завтрак в любое время дня, даже в девять вечера, или есть мороженое, читая утреннюю газету, и никто не посмотрит косым взглядом. Повсеместно время для еды проходит тонкими линиями через весь день, и они почти всегда не совпадают даже для людей, живущих вместе.

За годы, прошедшие с момента сбора этих данных, понятие совместной трапезы еще сильнее ушло в прошлое. Даже в Испании и Италии забыты традиции, связанные с приемами пищи, а время, которое на них затрачено, уменьшается. После мирового экономического кризиса 2008 года многие предприятия в Испании сократили традиционный двухчасовой обеденный перерыв до одного часа. Даже во Франции, которую раньше можно было назвать бастионом неторопливых трапез, работающие люди теперь употребляют такие продукты, как готовые салаты, быстрые перекусы из булгура или сэндвичи из снек-бара, а не обеды из нескольких блюд в хорошем ресторане.

Сегодня только чудом можно организовать совместный обед для двух или более человек с разными вкусами и расписанием. Индивидуализм современной жизни все дальше уводит нас от такой трапезы. Если вы хотите поужинать вместе со своей семьей, то должны не только приготовить еду к определенному времени, хотя это уже может быть достаточно сложно. (Часто ужин может происходить так: рис уже приготовлен и красиво разложен по тарелкам, но вдруг оказывается, что карри, которое предполагалось подавать вместе с ним, должно готовиться еще минут двадцать.) Но кроме блюда, надо подготовить и участников трапезы. Идея традиционного фиксированного времени для совместного ужина подразумевала, что все члены семьи свободны в определенный момент, находятся в одном месте и готовы есть одни и те же продукты. В современном мире предполагать подобное довольно самонадеянно.

В 2009–2011 годах группа лондонских исследователей решила изучить общепринятое мнение о том, что современные семьи «ограничены во времени». Были опрошены сорок семей (с двумя работающими) о том, как у них организованы приемы пищи. Большинство из них утверждают, что несмотря на то, что они высоко ценят идею «семейной трапезы», зачастую очень трудно устроить так, чтобы все ели вместе. Основная масса участвовавших в анкетировании семей стремилась есть вместе, но по тем или иным причинам, лишь менее чем у трети из них получалось ужинать всей семьей по будням.

Тот факт, что члены одной семьи едят раздельно, не обязательно должен вызывать тревогу. Возможно, это повод задуматься о моральной стороне того, что приходит в упадок идея Семейного Ужина с большой буквы, но едой можно наслаждаться различными способами, совсем не обязательно выстраиваться в очередь, преломляя хлеб, как на картине «Тайная Вечеря».

Я часто думаю, что мой любимый прием пищи – это воскресный ужин после занятий йогой, когда все остальные уже вышли из-за стола и я остаюсь одна с салатом или тарелкой лапши и книгой. Блаженство!

Но мы теряем что-то важное, если никогда (или почти никогда) не находим времени, чтобы поесть вместе. Есть такое слово «комменсальность», что буквально означает «использование одного стола». Антрополог в сфере питания Клод Фишлер написал, что именно комменсальность формирует базовые родственные узы.

Нельзя назвать небольшим изменением привычек питания потерю семьями комменсальности. Для многих из нас еда стала лишь потреблением питательных веществ, а не совместным времяпрепровождением и наслаждением вкусами. Лондонская мать семейства из пяти человек рассказала исследователям, что они все едят одинаковую еду одновременно лишь раз в году – на Рождество[183]. В остальные дни просто невозможно согласовать все расписания и учесть все предпочтения. Мать и отец (который работал специалистом по взысканию с ненормированным графиком) сидели на двух разных диетах для похудения, в то время как их младшая дочь в возрасте 11 лет была чрезвычайно привередлива в еде и любила только такие продукты, как готовая пицца и картофель фри, что совершенно не годилось ни для одной из родительских диет. Тем временем ее старшая сестра 21 года и ее молодой человек, который жил с ними, обычно покупали еду сами, например кебаб навынос. Типичный вечер матери выглядел так: сначала она разогревает полуфабрикаты для младшей дочери, затем готовит себе, согласно указаниям диеты, стейк и ест его с творогом и помидорами и, наконец, готовит еще одно блюдо из куриной грудки и салата для мужа к моменту, когда он приходит из тренажерного зала[184].

Это описание семьи, питание в которой совершенно несогласованное и несовместное. Члены семьи едят разные блюда в разное время. Дело не в том, что эта женщина не тратит время на приготовление еды. Напротив, она многое продумывает и прикладывает много сил на кухне, готовит еду себе, дочери и мужу. Ежедневно она проводит почти два часа, с 16:15 до 18:00, пытаясь удовлетворить потребности всех членов семьи и свои в том числе. Она, наверное, тратит даже гораздо больше времени, чем если бы ее семья употребляла одно и то же одновременно. Но разные предпочтения и графики жизни не позволяют им есть вместе.

То, что теперь мы не едим в одно время, имеет последствия. Это не призыв повернуть время вспять и вспомнить патриархальную трапезу, где мать готовит, а отец следит за порядком. Просто нужно знать, что получение удовольствия от совместной трапезы – все еще основная потребность человека, даже несмотря на то, что современные семьи меняются. Вспомним американских мужчин японского происхождения: культура, которая лишает людей возможности взять паузу и спокойно поесть (хотя бы иногда) может привести к негативным последствиям для здоровья.

Слишком часто кажется, будто все наши беды из-за неполноценного питания, но на самом деле не меньшую проблему составляет ускорившийся темп нашей жизни, который усилен культурой крайнего индивидуализма.

Нацеленность на себя в современном питании влияет на то, как мы едим, и то, как нас кормят другие. Многие поняли, что не должны есть лишнее, если им этого не хочется. Сегодня можно быть на безглютеновой диете, а завтра – нет, просто потому, что мы можем себе это позволить. На днях я наблюдала, как девушка обедала в несетевом кафе: она ела причудливо нарезанный салат, но запивала его принесенным с собой латте из Starbucks.

Выбирая среди бесконечного множества современных продуктов питания, мы можем менять свои вкусы, если захотим, и идея фиксированного для всех времени приема пищи с одним блюдом может показаться навязываемым абсурдом, поскольку устарела, как мир, в котором было всего три телевизионных канала. Разное время для приемов пищи – часть более крупного социального разрыва, когда многие люди больше не чувствуют себя обязанными соответствовать каким бы то ни было нормам.

Но это размывание социальных обязательств влияет на обе стороны процесса. Точное время приемов пищи служило своего рода контрактом между теми, кто ел, и теми, кто готовил и подавал еду. Обоих участников договора теперь нет. Я помню это чувство из детства, когда нужно было сидеть за столом и есть то, что дают в установленное время, но так было отчасти потому, что кто-то взял на себя обязанность накормить меня. Теперь, особенно в сфере труда, чувствуется, как будто совсем никто не заботится о том, поели мы или нет.

Когда Энн Мари Рафферти была студенткой-медсестрой в Шотландии в конце 1970-х, обеденный перерыв был ключевой частью дня. Как и другие медсестры, Рафферти работала 8 часов с перерывом, и у всех было свободное обеденное время. В столовой существовала «установленная социальная иерархия», предполагающая отдельные столы для мужчин и женщин. Благодаря субсидиям еда там была полезной и достаточно недорогой, все сидели и ели вместе. Работа всех медсестер в мире связана с заботой о других, и время приема пищи было тем редким моментом, когда их работодатель в свою очередь ухаживал за ними. «Перерыв на обед был как пауза в музыке, – вспоминает Рафферти, – тем, что останавливало бешеный ритм, возрождало и давало сил преодолеть остаток дня».

В те дни в столовой готовили сытный обед из двух блюд для персонала больницы. Рафферти вспоминает, какой вкусной была еда: «стандартные приятные для желудка блюда», такие как ростбиф или курица, различные рагу, всегда много овощей, супы, горячие пудинги с заварным кремом, смотря что вы предпочитаете. Рафферти вспоминает, что в этой больнице «совершенно никто» не уносил еду из столовой. У всех было достаточно времени спокойно все съесть на месте и, возможно, потом отдохнуть с чашкой кофе и сигаретой («тогда в больницах мы все курили»).

Сейчас такая форма питания ушла в прошлое, и не только в Британии. В возрасте пятидесяти девяти лет Рафферти энергична, ездит по Лондону на велосипеде в ярко-оранжевом шлеме. Сейчас она работает преподавателем сестринского дела в Королевском колледже Лондона и ей грустно видеть, как медсестрам отказывают в неторопливых обедах, которые когда-то были у нее. В 1980-х Рафферти заметила, как около палат и в столовой для персонала стали появляться платные «штуки со снеками» – вендинговые автоматы, заполненные чипсами, шоколадом и газировкой. Также больницы были масштабно перестроены и помещения для столовых и кухонь для персонала в основном устранили.

По всему миру для многих медсестер сейчас неполноценное питание стало неотъемлемой частью дня. Жизнь медсестры сильно изменилась с 1970-х годов. Никто в больницах больше не курит, что, безусловно, прогресс, но медсестрам гораздо труднее поддерживать хорошее самочувствие в процессе работы, чем это было у предыдущих поколений. Теперь вместо восьмичасовых смен обычными стали двенадцатичасовые, и хотя рабочий день (или ночь) стал длиннее, перерывы на прием пищи сократились.

Как так получается, что правильное питание недоступно для людей, которые так много знают о здоровье? Но это неправильный взгляд на проблему. У медсестер может быть больше знаний о здоровье, чем у остальных. Проблема в том, что у них слишком мало времени, чтобы поесть.

По состоянию на 2008 год индекс средней массы тела американской медсестры был 27,2 – посередине между избыточным весом и ожирением. Вывод, который делают грубые комментаторы, – полные медсестры, должно быть, не справляются со своими должностными обязанностями, если подают своим пациентам такой «плохой пример». Но неполноценный рацион питания медсестер сейчас, как правило, не связан с их неспособностью выполнять свою работу. Они слишком усердно следуют процедурам и графикам, которые делают идею здоровой еды для них почти недоступной. Ритм рабочего дня постоянно ограничивает для медсестер возможность питаться правильно. В 2017 году я брала интервью у Керри Харт, молодой медработницы из Великобритании, которая рассказала, что все медсестры в ее отделении (ортопедическая клиника в большой исследовательской больнице) прикладывают немалые усилия, чтобы есть регулярно, отчасти потому, что они ставят потребности пациентов выше собственных. Харт пояснила, что она и другие медсестры часто сокращают свой и без того короткий перерыв на обед, чтобы провести еще несколько минут с пациентом, а потом обнаруживают, что времени едва хватает, чтобы разогреть тарелку супа в микроволновке и снова бежать на пост[185].

Представьте, что вы медсестра, проработавшая девять из двенадцати часов ночной смены, в течение которых вы заботились о больных без перерыва и тонули в бумажной работе. Ваше тело изнемогает от усталости и голода. Вы чувствуете потребность в комфорте и чем-то бодрящем. А прямо по соседству в коридоре стоит вендинговый автомат, который под завязку заполнен сладкими напитками с кофеином, картофельными закусками и шоколадными батончиками. Вы знаете, что в больнице невозможно купить горячую еду, но даже если бы это было реально, то ваш руководитель не даст вам отлучиться и на полчаса, потому что кормление сотрудников – не его первоочередная задача.

Полноценно питаться работающим в ночную смену мешают две проблемы. Как и другие люди, они испытывают крайний недостаток свободного времени, чтобы приготовить и съесть что-нибудь полезное. Но они также страдают от плотного графика работы, который вынуждает их быстро проглатывать еду в неподходящее время. По всему миру у тех, кто работает ночью, более высокий уровень болезней, связанных с неполноценным питанием, чем у работающих днем: от сердечной недостаточности до диабета второго типа и ожирения[186]. Бодрствование на работе всю ночь путает биологические часы, что влияет на обмен веществ. Обычно организм находится в состоянии голодной паузы в течение ночи, поэтому еда, поступающая в желудок, когда тело ждет покоя, может вызвать увеличенный глюкозный ответ в отличие от той же еды, употребленной днем.

В 2017 году группа австралийских пожарных из Мельбурна рассказала исследователям, что они часто перекусывают шоколадом и сладким печеньем после ночного вызова, потому что на станции больше нечего есть. Если сравнить с пожарными, работающими днем, те, кто выходят в ночную смену, с большей вероятностью едят сладкие или соленые снеки. Также среди мужчин силен дух товарищества, и они часто принимают групповое решение пойти в Макдональдс или заказать пиццу посреди ночи, и от этого предложения нелегко отказаться[187].

Нельзя сказать, что медсестрам и пожарным не хватает силы воли. Просто, как и многие работающие люди сегодня, они вынуждены неправильно питаться из-за графика работы и ситуации на предприятии. Это касается не только взрослых, но и детей. Исследование в школах в Уэльсе показало, что выделение даже нескольких дополнительных минут для перерыва на обед может иметь значение для того, выберут ли дети фрукты и овощи в качестве перекуса. Чем короче перерыв, тем больше вероятность того, что они будут чаще есть картошку фри и реже – овощи[188].

Когда мы начали воспринимать перерывы на еду как помеху работе, а не то, что упорядочивает дни и придает им смысл? Вытеснение приемов пищи из расписания – лишь часть более глобального изменения, усугубляющегося появлением электронной почты и смартфонов: теперь люди чувствуют, что они всегда должны быть на связи. Большинство работающих людей в Америке не в полной мере используют свой отпуск, так как боятся потерять контроль над происходящим или выглядеть менее вовлеченными, чем коллеги. Современные подростки также, кажется, постоянно находятся в напряжении из-за уведомлений на телефонах, что даже не в состоянии спокойно поесть, не поглядывая на экран, во время общей трапезы.

Как бы изменились наши жизнь и питание, если бы у нас были такие же обеденные перерывы как в прошлом и культура, поддерживающая эту идею. Большинство современных работников не хотели бы поменяться местами с вестфальскими текстильщицами 1920-х годов. Нам бы не понравились жесткий регламент, отсутствие свободы, постоянная монотонная работа и обязательные смены в субботу утром. Кроме… полуторачасового перерыва на обед.

«У моей мамы случился бы сердечный приступ, если бы она увидела, сколько ты срезаешь фасоли!» – учитель кулинарии Никита Гулхейн нахмурился, он попросил меня подрезать кончики у стручковой фасоли, чтобы добавить в картофельно-кокосовое карри. Стоял апрель, вторая половина дня, я была на кухне у своего друга, и Гулхейн учил нас готовить некоторые аутентичные индийские блюда. Я принялась за фасоль в своей обычной нетерпеливой манере: взяла пучок и начала срезать кончики сразу у нескольких стручков одновременно, не обращая внимания, что отрезы получались разной длины. Понимаю, это не идеально, но я так делаю дома, если мне нужно положить фасоль в кастрюлю уже через две минуты. Хотя, честно говоря, так происходит почти каждый раз, когда я ее готовлю.

До этого момента мы очень хорошо ладили, но сейчас почувствовалось, что Гулхейн был сильно недоволен моими небрежными действиями. Он рос в Британии, но воспитывался индийской матерью, которую называет «миссис Джи» – она научила его и резать фасоль, и обращаться с другими овощами предельно аккуратно, удаляя только твердые древесные стебли, которые были действительно несъедобными. Даже если для этого требовалось чуть больше времени, ему было все равно. Гулхейн сейчас живет на севере Лондона, где уже стало нормой при чистке овощей щедро отрезать кожуру, но он все еще не может выбросить даже стебли цветной капусты. Миссис Джи, которая приехала из западного штата Индии, недалеко от Мумбаи, научила его не тратить продукты зря.

Наше разногласие с Гулхейном из-за зеленой фасоли потрясло меня. Хоть признать это неприятно, позже я поняла, что он был прав.

Раньше, как правило, все люди в мире при приготовлении блюд и в процессе еды, как миссис Джи, не собирались зря переводить продукты. В большинстве кухонь разных стран существовало своеобразное искусство переработки – часто сложные и времязатратные приемы, позволяющие использовать отходы, которые в противном случае могли бы сгнить или пропасть. В XIX веке повара всегда держали «емкость для жира» возле печи, в которую складывали то, что осталось после жарки свинины или сала[189]. Подобная бережливость сегодня практически невообразима. Кто из нас сейчас, глядя на остывшую белую массу на сковороде после жарки бекона, видит в ней продукт питания, а не то, что нужно выбросить как можно быстрее?

Когда-то мы ненавидели выбрасывать еду, теперь мы ненавидим тратить зря время, которое стало «конечным дефицитным товаром», как написали в 1997 году Джон П. Робинсон и Джеффри Годби, эксперты по использованию времени в Америке[190]. Последствия этого изменения можно наблюдать повсюду. Исследование 2004 года от WRAP (Программа действий в области отходов и ресурсов) показало, что среднестатистический человек в Великобритании ежегодно переводит продуктов почти на 34 тысячи рублей (424 фунта стерлингов).[191]

Такие расточительные модели поведения наблюдаются во всех развитых странах мира (а надписи «годен до» лишь усугубляют ситуацию, заставляя нас выбрасывать тонны продуктов, хотя они все еще совершенно съедобны).

Проблема неэкономного использования продовольствия имеет много причин и выражается по-разному. В развивающихся странах, таких как Индия, большая часть продуктов портится еще на этапе производства, на полях. Из-за проблем с транспортировкой и хранением 40 % всех свежих продуктов в Индии успевают сгнить, прежде чем достигнут магазинов.

В богатых странах, напротив, проблема выражается в бытовых отходах потребителей. Иногда говорят, что этот феномен появился из-за морального упадка молодого поколения, но, как и другие аспекты нашего пищевого поведения, расточительное отношение к еде – понятие структурное и причина его кроется во внешних факторах. Мы выбрасываем так много продуктов, потому что магазины вынуждают нас покупать больше еды, чем нам необходимо, при помощи акций «два по цене одного» и постоянно заполненных полок[192].

Когда мы идем в магазин, чувство нехватки времени заставляет нас покупать больше продуктов, чем нам нужно, и выбирать что-то экономящее время, например дорогие куриные грудки для быстрого приготовления, а не целую тушку, которую нужно разделать и использовать каждый ее кусочек. Когда мы готовим и едим, нехватка времени вынуждает нас торопливо пробегаться взглядом по полкам холодильника и мы не замечаем, что необходимо съесть прежде всего, чтобы оно не испортилось.

В 1965 году экономист Гэри Беккер (1930–2014) впервые сформулировал мысль, что американцы из тех, кто бережно относился к еде, превратились в тех, кто стал одержим экономией времени[193]. Его сенсационная статья «Теория распределения времени» помогла создать новую отрасль экономики[194] – новую экономику домохозяйств. Он и его коллега из Колумбийского университета Джейкоб Минсер рассмотрели человеческое поведение в рамках домашних хозяйств, а не с точки зрения индивидуальных действий.

Беккер заметил, что в последние годы его сограждане стали по-новому относиться ко времени. У них его было достаточно, но все же они усердно пытались его экономить. Беккер обнаружил «значительное и постоянное снижение» количества рабочих недель: в большинстве стран работающие люди стали уделять своей профессиональной деятельности только около трети доступного времени. Между тем у потребителей 1960-х годов стало больше свободного времени, чем у довоенного поколения, благодаря технологиям, которые помогли им оптимизировать нерабочие часы: автомобили, электробритвы, телефоны и многое другое[195].

Беккер обнаружил, что американцы 1960-х годов стали более «рациональными», чем когда-либо: «постоянно назначали встречи (и так их и проводили) в конкретное время вплоть до минут, больше торопились, готовили стейк и отбивные, а не рагу, приготовление которого занимает больше времени, и так далее». Что стало причиной этой американской одержимости временем? По словам Беккера, это произошло из-за того, что «рыночная стоимость» времени относительно цены товара (включая продукты) стала выше в Соединенных Штатах, чем в других местах, особенно для женщин[196].

Отчасти это произошло потому, что изменилось распределение времени на домашние дела между женщинами и мужчинами. Начиная с 1930-х в среднем мужчины трудоспособного возраста стали меньше часов уделять оплачиваемой работе, а женщины – намного больше. Американские женщины проводили на оплачиваемой работе на 11 часов больше в 2000 году, чем в 1970 году. Такие колоссальные социальные изменения сказались на остальных сферах жизни: теперь и мужчинам, и женщинам трудно найти время для приготовления еды. Женщины чувствуют тревогу, потому что им приходится совмещать работу и домашние дела. Мужчины тоже ощущают нехватку времени, потому что внезапно от них стали ожидать выполнения различных хозяйственных обязанностей. Между тем оба родителя теперь уделяют гораздо больше внимания детям, что сократило время на приготовление еды (хотя, по моему опыту, кухня – лучшее место для развлечения детей)[197].

До недавнего времени приготовление еды занимало некое не подлежащее обсуждению количество часов в день – во всяком случае, для женщин. Но в последние два-три десятилетия у нас появился выбор: мы можем проводить меньше нашего драгоценного времени у плиты. В 2001 году 64 % американских мужчин и 35 % женщин в возрасте от 21 до 64 лет сообщили American Time Use Study (Американское исследование о использовании времени), что они вообще не тратят время на ежедневное приготовление еды[198].

Мы сокрушаемся о том, что стали меньше уделять времени приготовлению пищи. Но стоит внести ясность – о чем именно эти наши сожаления.

Женщина 1950-х годов, особенно если она не работала, могла ходить по продовольственным рынкам в поиске самых дешевых сезонных продуктов или вырезать купоны, чтобы сэкономить немного денег то тут, то там. Но, как отметил Беккер, если время женщины оценить в рыночных условиях, то она может найти оплачиваемую работу и тратить меньше времени на приготовление еды, пользуясь удобными продуктами. Он не говорит о том, что американские женщины стали ленивее. Это просто рациональное экономическое решение. Основная идея Беккера была в том, что для правильного понимания дохода домохозяйства следует рассматривать не только денежные средства семьи, но и ее «бюджет времени»: сколько свободного времени имеется у членов семьи и (что не менее важно) как они его оценивают[199].

В современном мире все еще остались люди, уделяющие большое значение еде. Даже в условиях цейтнота можно найти немного времени, чтобы быстро приготовить еду и съесть ее. Да, придется поменять свой взгляд на кулинарию, готовить пищу в темпе, не стремясь обогнать часы. Так, например, вы можете взять кусочек хлеба, поджарить его, натереть чесноком и солью, добавить оливкового масла, сверху положить мякоть помидора и пять минут наслаждаться хлебом с помидорами по-каталонски. Подобная еда готовится на скорую руку и так же быстро съедается – именно так и должно быть.

Вместо того, чтобы сожалеть о том, что ушли в прошлое обеды, которые хотела бы готовить домохозяйка 1950-х, есть смысл приспособить наше питание к новому ритму жизни. Наше поколение не первое, которому жизнь кажется слишком быстрой. Многое на этот счет мы можем почерпнуть у Эдуарда де Помиана, писателя, который почти столетие назад уже задумывался о том, как правильно питаться в напряженные времена.

Сегодня нам кажется, что 1930-е годы были десятилетием вполне неспешной жизни: люди ели самостоятельно приготовленные завтраки и читали бумажные газеты, это было время шляп и граммофонной музыки. Тем не менее, с точки зрения людей, которые выросли веком ранее, ритм жизни уже казался сумасшедшим.

В 1930 году польско-французский диетолог и ученый Эдуард де Помиан, которому тогда было 55 лет, обратил внимание, что темп жизни во Франции изменился со времен его юности, прошедшей в XIX веке. Он заметил, что французы уже не засиживаются за столом, как раньше. Он не называл это катастрофой, но считал, что следует разработать новые блюда, более быстрые в приготовлении. «Жизнь в наши дни, – писал он, – изменила темп, и часто можно встретить гурманов, которые довольствуются блюдами, приготовленными на скорую руку, и, к сожалению, также быстро их съедают. Но не перестают из-за этого быть гурманами».

В этом же году Помиан опубликовал одну из культовых ныне кулинарных книг Cooking in Ten Minutes («Готовим за десять минут»). Ее подзаголовок гласил: «Адаптация к ритму современной жизни». Помиан показал своим читателям, что если научиться планировать, то вполне реально приготовить и насладиться вкусной едой всего за десять минут (или чуть дольше, если вам необходимо не одно блюдо). Он написал свою книгу для «студентов, [швей или продавщиц]… артистов… лентяев, поэтов, деятельных людей, мечтателей и ученых… всех, у кого есть лишь час на обед или ужин, и из этого часа он хочет выделить полчаса на отдых». Одна из главных рекомендаций Помиана – начинать кипятить воду, как только вы приходите домой. Другой совет: если вы решили пожарить что-то, то «ставьте сковороду на огонь, не снимая шляпы».

Идея Помиана о скоростном приготовлении трапезы удивительно амбициозна по сегодняшним меркам. Он утверждает, что, имея всего 10 минут в запасе, можно насладиться не только многочисленными блюдами из яиц («омлет с зеленым горошком – восхитительное удовольствие!»), но и мидиями в луковом соусе или креветками, которые легко сварить за пять минут и съесть со свежим хлебом и маслом, или телятиной в сухарях, жареной сельдью, перепелкой в кокотнице и многими другими. Удивительно, но единственное, что, по его словам, сложно приготовить за десять минут – овощи (за исключением нескольких блюд, таких как шпинат с маслом), поэтому он предлагает пользоваться их вкусными консервированными аналогами, например горохом из банки, маринованной свеклой, квашеной капустой, кроме того, можно нарезать ломтиками помидоры. Книга Помиана принесла мне облегчение после того случая, как я, не скупясь, обрезала зеленую фасоль, потому что в ней говорится: при чистке тыквы для быстрого приготовления следует «срезать кожуру щедро, не пытаясь быть экономным», а потом кубики обжарить на сливочном масле. Помиан пишет, что лучше потратить зря немного тыквы, чем вовсе ее не есть, только потому что на ее приготовление нет времени[200].

Идея Помиана о быстрой еде сильно отличается от того, что большинство людей сегодня считают фастфудом. Для Помиана основная цель готовки на скорую руку была в освобождении большего времени для вечернего досуга. После вкусного ужина он предлагает своим читателям: «Налейте согревающую чашку кофе. Устройтесь поудобнее в кресле, положите ноги на стул. Зажгите сигарету, медленно выпускайте дым в потолок. Закройте глаза. Подумайте о второй затяжке, о втором глотке кофе. Восхитительно. В это время на граммофоне чуть слышно играет танго или румба».

Для Помиана просто приготовленные вкусные блюда – и вино, и кофе – были способом получить удовольствие от того небольшого количества свободного времени, на которое мог рассчитывать человек. Сегодня, напротив, многие люди воспринимают свободное время как то, что начинается после приема пищи. По логике следующий шаг – относиться к самой еде с меньшим уважением. Если вы думаете только о том, как бы побыстрее насытить организм калориями, то и необходимость сидеть за столом с ножом и вилкой кажется пустой тратой времени.

Мы воспринимаем десятиминутную кулинарию Помиана невероятно медленной в сравнении с ужином из микроволновки или бутербродом. Эта культура нетерпения – одна из причин наших бесконечных перекусов, хотя и далеко не единственная.

«Буфет закрыт». Эти слова Оле Геркулес говорила ее сибирская бабушка в конце 1980-х годов, когда объявляла, что ужин окончен. Так она сообщала Оле и ее старшему брату, что больше на сегодня еды не будет.

Детство Оли Геркулес прошло в маленьком украинском городке в 1980-х и 1990-х (она родилась в 1984 году), и никто никогда не давал ей в школу еду, чтобы она могла перекусить. В этом не было необходимости. Вся семья – Оля, ее старший брат, отец и мать – каждый день приезжала домой около двух часов, и мать подавала сытный обед для всех. Это могла быть кастрюля борща с куском хлеба. Каждый день в этой семье накрывали застеленный скатертью стол, садились за него все вместе и беседовали во время трапезы. Такой ритуал был не особым случаем, а совершенно обычным и повседневным. «Жизнь тогда не была такой занятой и сумасшедшей», – сказала мне однажды зимой Оля, когда мы завтракали с ней в ресторане ближневосточной кухни в Лондоне. Она ела яйца с баклажанами, тахини, лепешки и пила сладкий кофе с ароматом кардамона.

Но вернемся на Украину. Она прожила там до 12 лет и никогда не перекусывала, потому что Оля и ее семья питались примерно так же, как и все их соседи в те годы: горячие сытные приемы пищи и ничего, или почти ничего, между ними. «Неужели ты никогда не просила маму перекусить?» – спросила я. Она отрицательно покачала головой. «Если проголодался – жди обеда или ужина».

Оле Геркулес, которая работает шеф-поваром в Лондоне и пишет кулинарные книги, приходится сдерживать себя, просто чтобы питаться как она привыкла. В мире, где все постоянно что-то грызут или жуют, в окружении всевозможных чипсов с бесконечным количеством вкусов, эта женщина никогда не перекусывает.

Я познакомилась с Олей в 2015 году, после того как была опубликована ее первая кулинарная книга Mamushka, представлявшая собой коллекцию рецептов украинских блюд, на которых она выросла: блины со сметаной, жареный гусь с лапшой и картофелем, соленое свиное сало и множество видов домашних солений. Оля и ее книга заставили меня задуматься: «Как мог столь стройный человек, буквально эльф, питаться такими сытными блюдами?» Перед Рождеством Оля пригласила меня к себе на ужин. Она приготовила изысканные тефтели с жареными дольками тыквы со специями и глинтвейн с пряностями, а на сладкое – воздушный украинский каравай. За десертом она случайно упомянула, что никогда не перекусывает. Я и еще две присутствующие на ужине англичанки были потрясены: «Совсем никогда? А расслабиться с пакетом кукурузных чипсов и гуакамоле перед телевизором в субботу вечером? А рисовые хлебцы с темным шоколадом после спортзала?» «Нет, совсем нет», – ответила Оля.

После того ужина я стала постоянно размышлять о перекусах, задаваясь вопросом: как выглядела бы сегодняшняя жизнь (не говоря уже о современном питании), если бы мы убрали все кофе-брейки и полдники. Внезапно я осознала, сколько лишней еды сопровождает обычный день нашей семьи, хотя я точно этого не планировала. Очевидно, мне не хватает авторитета Олиной бабушки, потому что мои дети никогда не поверят, что «буфет закрыт».

С одной стороны, я хотела перенять жесткую позицию Оли против «кусочничества», но не была уверена, что это реально. Одно дело не перекусывать, когда это ожидаемо для всех, но как сдерживать себя в мире, где что-то есть между приемами пищи стало нормой? Существовало ли чувство социального неодобрения жевать что-то между завтраком, обедом и ужином? Если и было, то давно исчезло.

Согласно данным Datamonitor, компании, которая анализирует продажи продуктов питания по всему миру, сейчас перекусы составляют половину всех «случаев питания» в Соединенных Штатах. Мы едим гораздо чаще, чем предыдущее поколение. Но проблема еще и в том, что мы стали есть такие продукты, которые наши родители не могли бы представить и принять в качестве еды, например печенье в шоколадной глазури, сухарики со вкусом васаби или оригинальные энергетические шарики, сделанные из фиников и орехов, позиционируемые как «полезные», хотя они слаще брауни. Если мы больше не запрещаем детям кусочничать, то, может быть, отчасти потому, что сами стали намного чаще есть «между приемами пищи». Перекусы – это и причина, и следствие огромных изменений в ритме нашей жизни.

В наше суматошное время люди перестали питаться, как семья Оли в маленьком украинском городке в 1980-х. Такого распорядка и на самой Украине уже не встретишь. Украина – четвертый по величине производитель картофеля в мире после Китая, Индии и России. Традиционно его готовили и ели дома: варили, жарили, тушили с другими овощами или готовили деруны, щедро поливая их сметаной. Но теперь украинцы – как и люди во всем мире – открыли для себя картофельные чипсы.

В 2002 году, спустя несколько лет после того, как Оля Геркулес покинула родину, на Украине появились снеки бренда Flint: чипсы, крекеры и «молодежные закуски» со всевозможными вкусами: барбекю, телятина, краб, красная икра и «охотничьи колбаски». Названия этих украинских снеков в ярких упаковках, которые продаются на всей территории бывшего Советского Союза, четко связаны с сытной едой, которую они вытеснили. Только лишь в канун Рождества украинцы сегодня могут съесть традиционный ужин из заливного карпа с хреном. Ведь намного проще купить пакет сухариков со вкусом заливного с хреном, пересоленное подобие еды, которую ели их бабушки и дедушки.

По определению, перекус – это что-то маленькое, что легко не заметить. В Оксфордском словаре английского языка написано, что «снек» – это «небольшое количество еды». Однако эти мелочи складываются за день в значительный объем. Тот факт, что с 1970-х годов увеличивается частота перекусов (что уже стало глобальным явлением), означает, что многим людям едва ли знакомо чувство голода.

Без снеков и сладких напитков, которые на самом деле – тот же перекус, только жидкий, мы бы потребляли гораздо меньше калорий, чем люди в 1970-х годах. Я была поражена, когда узнала, что около трети всех калорий, потребляемых среднестатистическим взрослым американцем, теперь приходится на перекусы (более 600 калорий ежедневно для мужчин и около 500 калорий для женщин). Это самостоятельно предоставляемые данные, а значит, истинные цифры еще выше.

Когда-то считалось неприличным есть на улице, теперь такое поведение стало нормой. Даже те из нас, кто особо не кусочничает между приемами пищи, вполне могут позволить себе утром в качестве поощрения латте с бискотти, а днем – протеиновый батончик. Продовольственная индустрия подталкивает нас утолять каждое мимолетное чувство голода, предоставляя для этого поистине невероятный ассортимент снеков, которые предыдущие поколения никогда не то, что не ели – даже не вообразили бы![201]

Человек, который не перекусывает, в современном мире стал настолько исключительным явлением, что может почувствовать себя белой вороной. Оля Геркулес сейчас живет в северном Лондоне со своим пятилетним сыном Сашей. Каждый будний день после школы он просит у мамы какой-нибудь снек. После занятий он видит, что другие родители приносят детям и печенье, и круассаны, и крекеры, и пастилу, и он хочет их тоже. И каждый раз Оля ему отказывает. «Я просто говорю ему, что это не наша культура. Мы не перекусываем».

Стоит отметить, что в традициях питания некоторых стран не относились с презрением к кусочничеству, как это было в детстве Оли Геркулес на Украине. Слово «перекус» может означать две совершенно разные вещи: сама еда или процесс. С одной стороны, «снек» как товар – ультрапереработанный продукт с высоким содержанием сахара, жира и соли. Но также перекус может быть способом приема пищи: схема из пяти или шести легких трапез (в отличие от двух-трех обильных, к чему с детства привыкла Оля), но богатых питательными веществами.

У французов есть le go leter – буквально, «вкус», который принято есть днем, после работы или школы. Французские дети после занятий могут быстро подкрепиться чем-то, придающим сил: багет и темный шоколад или фрукты и стакан молока. В испаноязычном мире есть merienda, легкая еда между завтраком и обедом или между обедом и ужином. Обычно это несколько ломтиков хамона и хлеба, кусочек холодной тортильи и чашка черного кофе или тост с джемом.

Индия – страна, где перекусы не рассматриваются как аморальные или неполезные. «Ни одна индийская мать никогда не учила своего ребенка не есть между приемами пищи», – говорит британо-азиатский писатель Мира Содха, которая выросла на разнообразных вкусных перекусах: от картофельного чаата до самсы (выпечка с разными начинками), от слегка пряных овощей до карри из курицы или баранины. Содха называет самсу «треугольниками радости».

В 2016 году я побывала на фермерском рынке в Мумбаи, где в промежутке между ранним завтраком и поздним обедом посетила местный киоск со «снеками». Им управляла женщина, которая открыла его через пару лет после смерти ее мужа. В тот день продавались красные идли, пикантные блинчики из красного риса, приготовленные на пару. Они были размером с американский блинчик, но с приятной грубой зерновой текстурой. Вместе с ними подавали самый вкусный чатни, который я когда-либо пробовала, – пряный, насыщенный и сладкий одновременно. Этот соус был приготовлен из кокоса и лимонного сока с солью и зеленью.

Несколько вкусных перекусов (как правило, приготовленных из бобовых, таких как нут, или зерновых, например из проса) насытят организм необходимыми питательными веществами. Особенно это важно в стране, где много вегетарианцев. Если бы все снеки были такими, как индийские, ничего плохого нельзя было бы сказать о перекусах. Подобно тапасу в Испании или димсаму в Китае, традиционная индийская легкая еда может служить прекрасной моделью питания, которая содержит большее разнообразие вкусов и текстур (а также питательных веществ), чем старый англосаксонский режим из трех приемов пищи.

Пока я была в Мумбаи, то услышала, что Индию стали наводнять и снеки другого рода. Пока черно-желтый авторикша вез меня по многолюдным, раскаленным от жары улицам города, заметила, что рядом с киосками со свежими апельсинами и кокосами появились новые – с банками сладких газированных напитков, батончиками и рядами чипсов. В 2014 году индийцы потратили 1,7 миллиарда долларов на одни только снеки. А обзор рынка 2015 года показал, что, хотя в других азиатских странах, таких как Япония и Китай, покупают намного больше картофельных снеков, чем в Индии, и она переживает «исключительный рост» в этой области. Кроме того, шоколадные батончики, которые никогда раньше не ели в Индии, уже стали совершенно привычными[202].

Согласно внутренним источникам, ключ к быстрому росту на рынке шоколада Индии был в «проникновении и доступности». Термин «проникновение» означал, что стратегия продаж транснациональных корпораций в Индии сосредоточилась не на крупных супермаркетах. Вместо этого они постарались сделать так, чтобы их товары были представлены в каждом крошечном деревенском магазине. «Доступность» выразилась в том, что для Индии многонациональные производители шоколада создали специальные маленькие упаковки стоимостью всего несколько рупий – так дешево, чтобы даже ребенок мог их купить[203].

Я разговаривала с сотрудницей гуманитарной организации, которая работала с детьми в сельских деревнях под Бангалором. Она рассказала, что была свидетелем того, с каким энтузиазмом бедные сельские жители покупали эти новые снеки. Семьи, с которыми она общалась, питались очень скромно: в основном белый рис с небольшим количеством водянистого овощного карри.

В отличие от Украины, Индия – страна, где люди всегда любили перекусы и уличную еду. Но появление этих новых рекламируемых снеков стало беспрецедентным явлением, и их влияние на здоровье оказалось катастрофическим. Снеки в упаковках привели к тому, что неполноценное питание миллионов людей стало еще хуже. Как и другие аспекты эволюции питания, этот шаблон повторяется по всему миру.

Барри Попкин может назвать год, когда появилась привычка перекусывать в Китае – 2004-й. До этого китайцы почти ничего не ели между приемами пищи, пили только зеленый чай и горячую воду. Попкин заметил, что в 2004 году страна неожиданно резко отошла от прежнего принятого в этой стране режима из двух– или трехразового питания в сторону нового способа[204].

Появление снеков в Китае стало отправной точкой в изменении не только рациона, но и пищевых привычек. Культура, в которой ждали появления чувства голода, а потом садились за стол, превратилась в совершенно другую, где люди целый день что-то жуют или пьют на ходу.

В сотрудничестве с командой китайских диетологов Попкин изучал рацион китайцев по данным за каждые два-три года, проводя регулярные исследования около 10–12 тысяч человек. Попкин обнаружил, что еще в 1991 году в Китае между приемами пищи ели крайне редко. В определенные дни года существовали традиции есть угощения, дополняющие традиционный ежедневный рацион. На празднике середины осени, например, ели юэбин («лунные пряники») из теста с высоким содержанием масла и начинки из сладкой бобовой пасты. Но такие пиршества были нечастым явлением и связаны с древними традициями, совсем не как современный повседневный зерновой батончик.

В 2004 году у китайцев почти внезапно возникла привычка перекусывать. Почти удвоилось число взрослых китайцев в возрасте 19–44 лет, которые сказали, что перекусывают хотя бы раз в три дня. Резко увеличилось и число детей в возрасте 2–6 лет, пристрастившихся к снекам. Привычка перекусывать к 2011 году расширилась. По данным Попкина, более половины страны теперь регулярно ест, не дожидаясь основного приема пищи. По самым последним данным, сегодня более ⅔ китайских детей постоянно едят какие-то снеки. Это революция в питании[205].

Любопытно, что поначалу, когда люди в Китае только начали позволять себе есть на ходу, это явление улучшило здоровье населения, потому что основным вариантом перекуса были фрукты.

По состоянию на 2009 год только 2–3 % китайских детей в качестве снека ели сладкие продукты, тогда как 35–40 % – фрукты и около 20 % – зерновые и орехи. Эта ранняя фаза была связана с тем, что у людей – особенно в городах – появились лишние деньги и они смогли позволить себе больше любимых продуктов. Согласно ранним данным, китайские дети, которые перекусывали, меньше страдали от избыточного веса, чем те, что ели четко по режиму. Возможно, потому, что их рацион был более разнообразным, это облегчало питание на основе риса.

Но вскоре все изменилось. «Появляется маркетинг, – говорит Попкин, – и бум! бум! бум! перекусывать больше не полезно». По состоянию на 2015 год объем рынка соленых снеков в Китае составлял более семи миллиардов долларов. В отличие от Америки или Европы, чипсы без вкусовых добавок не стали популярными (5 % рынка). Однако огромный интерес в Китае вызвали разные ультрапереработанные снеки, и соленые, и сладкие. Японская фирма Calbee – лидер продаж снеков в Китае, чей лозунг Harvest the Power of Nature («Вся сила природы») – представила на рынке жареные во фритюре креветочные и овощные крекеры, снеки из гороха[206].

Увеличение количества перекусов – огромная и опасная перемена в нашем пищевом поведении, которая приводит к тому, что многие люди практически беспрерывно жуют. «Не было никаких перекусов до второй мировой войны, – рассказывает Попкин, – по крайней мере, в таком масштабе» и не такими продуктами.

При помощи маркетинга всю Азию охватила новая привычка перекусывать.

В 1999 году тайцы в среднем съедали килограмм магазинных снеков на человека в год, что кажется небольшим количеством, потому что в это же время мексиканцы съедали по три килограмма на человека, а население США – невероятные десять килограммов!

Frito-Lay (дочерняя компания PepsiCo) сделала ставку на Таиланд. В Frito-Lay знали то, о чем тайские покупатели еще и не подозревали, – местному населению можно продать сколько угодно ароматизированных снеков, если правильно применить законы маркетинга. С 1999 по 2003 год Frito-Lay больше чем удвоила средства, затрачиваемые на промоакции снеков в Таиланде. Они создали ряд телевизионных кампаний, ориентированных на разных клиентов. Целевой аудиторией для креветочных чипсов Cheeto’s были дети, а для картофельных Lay’s – более богатые потребители старшего поколения. Что касается Doritos, чипсов из тортильи, то этот продукт не имел ничего общего с традиционной тайской кухней, и его кампания была направлена на поиск новых клиентов: создать интерес там, где его не было[207].

В 1999 году компания Frito-Lay выделила 45 миллионов бат (на тот момент сумма превышала миллион долларов США) на продвижение Doritos в Тайланде. Они раздали два миллиона бесплатных образцов и выпустили запоминающуюся рекламу на MTV, нацеленную на подростков. В следующем году компания в четыре раза увеличила маркетинговый бюджет Doritos и совместно с Nokia провела акцию: бесплатные мобильные телефоны получали все, кто находил четыре части пазла в пачках чипсов Doritos и собирал картинку телефона Nokia. Вскоре соленые чипсы стали привычным продуктом тайского рациона[208].

Ситуация с ароматизированными снеками, которую мы наблюдаем сейчас в Азии, – повторение того, что уже пройдено Западной Европой в 1980-х годах. Обзор рынка Mintel (британских снеков с различными вкусовыми добавками) с 1985 года отметил «взрывной» рост этой индустрии, особенно тех ее продуктов, которые предназначены для детей: например, Alien Spacers (хрустящие разноцветные кукурузные фигурки) или Twirlers (прессованные спиральные чипсы). Рекламные ролики чипсов, многие из которых демонстрировались во время детских телешоу, были направлены на то, чтобы дети просили родителей купить эти продукты. Маркетологи знали, что как только чипсы окажутся в доме, то взрослые тоже начнут хрустеть ими, сопровождая алкогольными напитками во время просмотра телевизора.

Маркетологи, работающие в индустрии снеков, не могли себе представить, как много людей начнут есть эти новые продукты не вместе с ужином, а вместо него.

Дело в том, что снеки предлагают большое количество калорий за небольшие деньги: так разрекламированные закуски создали новое лицо голода, мирно сосуществующего с ожирением. В прежние времена если кто-то не мог позволить себе достойный горячий ужин, то оставался голодным. Но теперь в изобилии появились снеки с низким содержанием питательных веществ, которые позволили людям потреблять тысячи калорий даже без основных приемов пищи.

Легкие закуски – это не всегда приятные дополнения, которые мы «клюем» перед ужином. Иногда за их потреблением стоит жесткая экономическая логика. Некоторые малоимущие потребители стали покупать снеки в пакетах, потому что не могут позволить себе настоящую еду.

В 2011 году в Филадельфии провели исследование в фокус-группе из 33 малообеспеченных женщин с детьми, большинство из которых были афроамериканками. Половина из них страдала ожирением, а у пятой части не всегда было достаточно средств, чтобы купить полноценные свежие продукты. Эти родители кормили своих дошкольников всевозможными снеками. Они давали своим детям Danimals, Gogurts, Tastykakes и фруктовые салаты, чипсы, печенье и маленькие коробочки конфет наподобие Mike and Ikes.

Нет, эти матери не проявляли легкомыслие. Они рассказали, что пытаются контролировать размер порций (чипсы из большого пакета перекладывали в меньший, из-под сэндвичей) и ограничивать количество кексов, а иногда предлагают в качестве перекуса фрукты – если появляется такая возможность. Но в их трудной жизни снеки играли роль, с которой обычная еда просто не могла справиться. Ценность снеков для этих семей была как экономической, так и эмоциональной[209].

Для малообеспеченных людей вариант перекуса, заменяющего прием пищи, может стать стратегией для экономии денег. Пакет картофельных чипсов намного дешевле, чем горячее блюдо в кафе. Те, кто испытывают нехватку продовольствия (как те женщины из Филадельфии), чаще перекусывают, чем те, у кого нет проблем с покупкой нормальной еды. Большинство снеков, которые едят американские дети, «богаты калориями и бедны питательными веществами»: с высоким содержанием сахара и других рафинированных углеводов и жиров, но с низким содержанием витаминов. По данным за 2009–2010 годы, дети в США получают 37 % калорий из снеков, но в них лишь 15–30 % жизненно важных микроэлементов, необходимых организму[210].

И все же, в отличие от продуктов бедности прошлого, таких как хлеб и остатки жира на сковородке, снеки не вызывают гнева или разочарования у их потребителей, наоборот – даже своего рода благодарность и любовь к марке. Люди едят из красочных пакетов, и каждый кусочек этой псевдоеды насыщен искусственными ароматизаторами, которые могут удовлетворить наши вкусовые рецепторы, но не принесут и грамма пользы организму. Филадельфийские женщины воспринимали снеки как что-то отличное от еды. Для них снеки были дешевле, проще, легче и приятнее, чем еда. Одна женщина рассказала, что ее сын с удовольствием будет есть снеки весь день, «но он не очень любит еду».

Перекус и прием пищи всегда были разными понятиями, но действительно странно то, что современные снеки начинают противопоставлять даже самой еде. Снек – это все то, что не еда. Прием пищи – полноценные, как правило, горячие, ароматные блюда, которые в идеале едят в компании. Перекус – что-то в основном холодное, несущественное, скорее всего, сладкое, едят его в одиночестве. Не удивительно, что многие из нас начали воспринимать перекус и еду как почти разные вещи.

В своей нелегкой жизни родители из Филадельфии использовали снеки в меньшей степени как способ питания, а больше как средство для управления эмоциональным состоянием ребенка, а иногда и своим собственным. При разговоре о перекусах некоторые из матерей использовали слово «сдерживатель». Снеки можно применить как «сдерживатель», чтобы ребенок не ныл между примами пищи. Благодаря ему также можно улучшить настроение ребенка и помочь матери в трудных ситуациях, к примеру во время визита к врачу. Перекусом устраняли истерику или вознаграждали за хорошее поведение. Одна из этих женщин рассказала, что «если нам надо идти… в службу соцпомощи и ждать там четыре часа, лучше я возьму конфеты, чипсы и сок, потому что только так можно с ним продержаться хотя бы два-три часа».

Еда и любовь всегда взаимосвязаны. Для малообеспеченных семей недорогой снек может стать способом компенсации за все те случаи, когда они были вынуждены отказать ребенку. Как писала социолог Прия Филдинг-Сингх: «Повседневная жизнь в нищете лишила малоимущих родителей возможности отвечать „да“ на просьбы детей, будь то новая обувь или поездка в Диснейленд. Еда же – исключение… пакет Cheetos почти всегда в пределах финансовой досягаемости»[211].

Одна из женщин рассказала, что ей изо всех сил приходится заставлять своего сына сидеть и есть нормальную еду, тогда как «снек он может проглотить за секунду». В нескольких семьях держали всю еду в пакетах в шкафу под замком, чтобы ни дети, ни взрослые не могли съесть ее сразу. Женщины признали: прием пищи должен включать овощи и, возможно, продукты с содержанием крахмала или рис. Блюда нужно по крайней мере разогреть, если не приготовить полностью.

Прием пищи – тоскливо и ответственно, тогда как перекус – радостное вознаграждение, которое на мгновение позволяет всей семье почувствовать избавление от всех проблем. Одна из женщин так резюмировала сложившуюся ситуацию: «Для меня разница в том, что снек – это то, чего хочет мой сын, а что касается приема пищи, то не важно, хочешь не хочешь, надо это съесть».

Только когда мы видим, как сильно любят перекусы в нашем обществе, можно осознать, насколько низко упала ценность полноценной трапезы. Для семей Филадельфии в исследовании 2011 года основная разница между перекусом и едой заключалась в том, что снеки всем нравились гораздо больше – и детям, и их матерям.

Неуклонный рост индустрии снеков обусловлен отчасти тем, что их производители нашли способ одновременно выйти на разные рынки. С одной стороны, малоимущие потребители используют снеки как дешевый способ заглушить голод. С другой стороны, у среднего класса в Китае и Таиланде, как и в других странах, появились свободные деньги, на которые они покупают снеки в дополнение к уже полноценному рациону питания. И те и другие находят в снеках что-то, чего нет в традиционных блюдах.

«Существует сильная угроза со стороны заменителей, таких как фрукты», – предупреждает Datamonitor в отчете о снеках с различными вкусами в США за 2015 год. А в 1985 году отчет Mintel о британских ароматизированных снеках предупреждал о возможном спаде продаж из-за проблем со здоровьем потребителей, учитывая, что 52 % британского взрослого населения планировали уменьшить количество жира и сахара в рационе. Но в докладе также прогнозируется, что создание более полезных альтернативных продуктов может стать для отрасли способом сохранить позиции на рынке. Кто бы это ни написал, он оказался абсолютно прав. Как только проблемы со здоровьем заставили нас покупать меньше еды в упаковках, в индустрии снеков создали совершенно новую отрасль[212].

Если вы сегодня пройдетесь по ряду с премиальными снеками американского супермаркета, то испытаете неоднозначные чувства. Здесь вы найдете «безобидные» чипсы из капусты кейл или синей кукурузы, сушеные бобы эдамаме, изысканный попкорн и множество вариантов снеков из морских водорослей. Вы увидите фруктовые снеки, похожие на чипсы, и чипсы, похожие на фруктовые снеки. Для тех, кто на безглютеновой диете, – джерки из говядины или кокоса и «богатые калием снеки», чья истинная цель не очень понятна. Даже печенье теперь может похвастаться, что содержит в себе «древние зерновые». Производители снеков утверждают, что они имеют преимущества, которые простая «еда» предложить не может, и поэтому соответствующе стоят. Легко потратить больше денег на пару «полезных снеков», чем на сытный бутерброд или тарелку супа.

Данные общемирового опроса от Euromonitor International показывают, что в 2016 году половина всех потребителей активно искали продукты без добавления сахара. В результате производители «полезных» снеков уходят от обычного сахара и используют подсластители, такие как кукурузный сироп с высоким содержанием фруктозы. Многие из нас ищут сладкий продукт без сахара, словно Святой Грааль. Когда организм требует подпитки, нам легче выбрать более качественный снек, чем не перекусывать вовсе.

Многое из того, что предлагают нам под видом «полезного снека», честно говоря, далеко от здорового питания. Сахара в «полностью натуральных» снеках, таких как батончики мюсли, часто даже больше, чем в плитке шоколада. В 2016 году в супермаркете Tesco в Великобритании продавались «покрытые йогуртом кусочки клубники с фруктами», которые позиционировались как полезный перекус для детей. В них было 70 граммов сахара на 100 граммов продукта – больше, чем в батончике Mars (60 граммов сахара на 100 граммов). В шоколадном мороженом Ben & Jerry’s 27 граммов сахара на 100 граммов, но если вы хотите еще больше сахара, то попробуйте «энергетические шарики» с семенами чиа, тыквы и безглютеновым овсом. Я недавно нашла пачку с таким снеком, сахара в нем было 37,8 грамма на 100 граммов.

«Полезные снеки» только усиливают привычку перекусывать, потому что у нас больше нет причин не жевать без конца. Представители старшего поколения на Западе наслаждались легкими закусками, но все же понимали, что, вероятно, не следует ими злоупотреблять, потому что они более вредные и жирные, чем полноценная еда. Полезный перекус заглушает наши страхи. «Идите и ешьте! Было бы глупо не есть!» – буквально кричат нам эти продукты. Я хожу в тренажерный зал, в котором иногда с интересом разглядываю огромный прилавок с полезными снеками и поражаюсь чрезмерной самоуверенности многообещающих надписей на упаковках и завышенными ценами. Продаются, например, протеиновые панкейки и до смешного дорогие соки, якобы повышающие энергию.

Кажется, сегодня вся наша культура питания переживает «снекификацию». Как я прочитала в одной статье, растет количество перекусов, а вместе с этим «ужин становится простой паузой между другими занятиями. Обедают только если вдруг в загруженном расписании возникло место между встречами и другими важными делами. А завтрак – лишь одна из остановок по пути на работу и на самой работе… перекус больше не просто нестандартное, возникающее лишь время от времени явление; теперь это неотъемлемая часть нашего рациона»[213].

Возможно, мы и сами становимся «снекифицированными». Мы едим и пьем на бегу даже если никуда не спешим. Производители снеков и магазины, в которых их продают, приучили нас жевать что-то целый день, как будто мы в парке развлечений, откуда никогда не выходим. Вы заметили, что часто в кафе люди становятся перед очередью и просят латте навынос в картонном стакане, а потом садятся и пьют его за столиком? Как будто керамическая чашка и блюдце стали слишком обязывающими.

Подумайте: а что будет, если взять все калории из перекусов и «приготовить» их на ужин. Мы могли бы насладиться полноценными сытными блюдами, как это делает Оля Геркулес (если только найдем время на готовку). Или представьте такой вариант: взять калории от перекусов и не использовать их вообще. Если убрать всю «легкую» еду (в том числе так называемые «полезные снеки»), вероятно, – я просто предполагаю – уровень страдающих ожирением и другими болезнями, связанными с питанием, станет снижаться. Но что бы мы делали весь день, если бы не было перекусов? Это поразительно, но в среднем за все дневные перекусы человек съедает больше, чем во время одного нормального приема пищи.

Некоторые люди чувствуют себя лучше, если питаются шесть или восемь раз в день небольшими порциями, а не соблюдают режим из трех больших трапез. Но экономическая ситуация вокруг снеков, которые наводнили магазины, вышла из-под контроля. Чего не хватает в этой какофонии перекусов, так это перерывов между едой, во время которых мы должны почувствовать голод. Собственно он и есть причина следующего приема пищи. Без пауз нет музыки. Если не переставать жевать, как можно по-настоящему поесть?

Мы все дальше и дальше уходим от прежней культуры питания с совместными трапезами из сытных блюд, между которыми неизменно были перерывы. Из-за «легких перекусов» мы едим весь день, разрушая старые ритмы жизни. Завтрак, обед и ужин раньше были своеобразной системой координат. Они отмечали начало и конец дня. Трапезы собирали нас вместе и в будни, и в праздники. Они подразумевали определенные правила о том, что есть и как вести себя. Бесконечные перекусы не имеют никакой структуры или правил. Теперь можно есть где и когда угодно, и никто не скажет, правильно это или нет. У перекусов – как и у остальных наших приемов пищи – существует еще одна черта: обычно мы их проводим в одиночестве[214].

Если мы откроем данные переписей населения с 1970 по 2012 год, то увидим, что количество американских мужчин, живущих в одиночестве, увеличилось в два раза, с 6 до 12 %[215]. Как было упомянуто в New York Times в феврале 2016 года, 62 % американских трудящихся каждый день обедают за рабочим столом (а некоторые там и завтракают, и ужинают). По всему миру для миллионов людей, которые вынуждены есть в одиночестве, трапеза теперь совершенно не похожа на традиционную.

В результате, например, в Южной Корее возник феномен: люди пристрастились смотреть интернет-видео о том, как едят красивые люди – получается некая имитация дружеского общения через компьютерный монитор. Это явление называется мокпан, от корейских слов, обозначающих прием пищи (meokneun) и трансляции (bangsong). Звезды этих роликов – биджеи (BJs, сокращение от Broadcasting Jockeys) – зарабатывают около 10 тысяч долларов в месяц за то, что едят перед веб-камерой и болтают о разных вещах, громко прихлебывая и чавкая. В основном южнокорейский мокпан смотрят на онлайн-канале Afreeca TV. Зрители посылают своим любимым биджеям «звездные шары» – виртуальную валюту, которую те обменивают на настоящие деньги[216].

В типичном мокпан-ролике худенькая женщина съедает невообразимое количество фастфуда. Более двух с половиной миллионов человек посмотрели, как Юка Киношита, южнокорейская BJ, которая выглядит как крошечная принцесса из мультфильмов Манга, съедает два блока пачек карри кацу быстрого приготовления с 4,8 килограмма пропаренного риса, то есть 6404 калории за один прием пищи, чего более чем достаточно для обычной женщины на три дня. «Я и забыла, как это вкусно – рис и карри, – комментирует она. – Непревзойденное сочетание!» На других видео Киношиты можно увидеть, как она съедает десять пачек макарон с сыром Kraft, три килограмма овсяных хлопьев Oreo, шесть пакетов лапши быстрого приготовления, а также более ста кусочков суши.

Трудно понять, что именно делает эти видео такими привлекательными. Сложно даже представить, что человек может в течение получаса с интересом смотреть, как кто-то ест и банально комментирует происходящее. С таким же удовольствием можно наблюдать за тем, как сохнет свежая краска на стене. Но мокпан, судя по его огромной аудитории, явно имеет какую-то вуайеристскую подоплеку. У Триши Пэйтас, американской «звезды» мокпана, миллионы просмотров видео на YouTube. Она съедает перед камерой огромное количество гамбургеров Shake Shack или жареной курицы из KFC. Мокпан, кажется, помогает людям избавиться от тревог и переживаний по поводу еды. Сегодня большинство из нас едят слишком много, но глядя на то, как люди поглощают гигантские порции, можно подумать, что заказанная пицца в качестве ужина – весьма скромный вариант.

В реальной жизни еда сопровождает нас повсюду, и можно предположить, что мы захотим отдохнуть от нее в интернете. Но день проходит в череде постоянных перекусов, и мы, кажется, с жадностью ищем «цифровую» еду, испытывая голод, неудовлетворенный настоящими приемами пищи. И это не только мокпан.

Эти кулинарные видео любит и смотрит не только та небольшая часть населения, которая покупает кулинарные книги или читает колонку рецептов в газете. Нас окружают новости из жизни знаменитостей и известия о катастрофах, и, кажется, многим из нас не хватает этого успокаивающего зрелища чьих-то рук, занятых кулинарией. Большая часть самых просматриваемых видеороликов создается Tasty, ответвлением BuzzFeed. В течение года, с 2015-го по 2016-й, Tasty стала самой популярной страницей BuzzFeed на Facebook[217]. Только в июне 2017 года видеоролики Tasty просмотрели 1,1 миллиарда человек[218]. Скорее всего, вы тоже делали репост одного из таких видео, даже не подозревая, откуда оно взялось: «8 непревзойденных рецептов пиццы», «9 десертов для любителей арахисового масла». Многие знают их просто как «эти видеорецепты с руками».

Когда вы смотрите видео Tasty, кажется, что это ваши руки разбивают яйца, растапливают сливочное масло, вырезают из слоеного теста аккуратные круги, нарезают огурцы и авокадо для салата, выжимают лимоны, зачерпывают сытный зимний суп. Однако мы никогда не узнаем, кому принадлежат эти руки. В BuzzFeed обнаружили, что зрителям не нравится смотреть на руки с отличительными знаками или драгоценностями. Вид браслета может стать зацепкой, и потеряется впечатление, что это наши руки так быстро нарезают лук[219]. В конце каждого видео Tasty вы получаете немного дофамина от ощущения, что действие происходит на чистой и опрятной кухне. Последний штрих: немного зеленого лука, украшающего тарелку с лапшой, узор из белой глазури на выпечке, шарик мороженого на яблочном пироге. Все выполнено идеально[220].

Успех и Tasty, и мокпана показывает, насколько сильно наш режим питания не согласуется с окружающими нас людьми. «Давайте вместе поедим при следующей встрече», – это стандартная фраза, которую говорят на прощание в Южной Корее, но в подавляющем числе случаев этого не происходит. Здесь, как и во многих других азиатских странах, существуют сильные социальные табу на трапезу в одиночестве, но из-за растущего числа холостяков это явление становится реальностью для миллионов. «Совместный прием пищи» в виде мокпана может помочь человеку чувствовать себя менее неловко, если он ест пибимпап в одиночестве. Один из руководителей сайта[221] Afreeca TV, Ан Джун Су, сказал, что «когда кто-то говорит во время еды, даже на экране, его речь звучит по-семейному».

Может, я нашла бы родственные души в интернете и не стыдилась бы так своих тайных желаний относительно еды? А может, мне хватало бы онлайн-общения и я не переедала бы так часто?

Дело не в том, что мы обязательно почувствуем одиночество, если будем есть без компании. Мокпан, вероятнее всего, – признак меняющейся культуры питания. Она постепенно приспосабливается к реальности, в которой множество людей уже не живут в традиционных семьях. Учитывая, как быстро растет количество одиночек, соло-трапеза – просто факт жизни для миллионов. По данным Euromonitor, число людей, живущих без пары во всем мире, выросло со 153 миллионов в 1996 году до 277 миллионов в 2011 году. Около трети всех домохозяйств в США и в Великобритании состоят из одного человека, но кулинарные книги (кроме диетических) до сих пор публикуют рецепты для четырех-шести человек. Одна женщина в возрасте рассказала мне, что любит ходить в ресторан и наслаждаться там изысканной едой одна. Но ее замужние подруги часто негативно отзываются о такой привычке и говорят: «К чему это все, если идти туда одной?» Это ее расстраивает.

Норвежка Сигне Йохансен, автор кулинарной книги 2018 года Solo: The Joy of Cooking for One («Соло: радость приготовления еды для одного»), утверждает: «Если бы мы больше ценили приемы пищи, то трапеза в одиночестве стала бы нормой». Йохансен говорит, что если мы будем готовить только для себя, то можем не играть этот «изнуряющий спектакль», не пытаться впечатлить кого-то своими кулинарными способностями. Йохансен получает удовольствие от того, что она может «добавить так много чеснока и чили, как мне, черт возьми, нравится». Как Эдуард де Помиан, Йохансен готовит ужин быстро, и это ее способ расслабиться после рабочего дня. Она наливает себе виски и газировку, включает интересный подкаст и чувствует себя счастливой, потому что «наскребла по сусекам простую еду»[222].

Мы продолжаем идеализировать совместную трапезу, но даже те, кто живет в обычных семьях, тоже нередко чувствуют одиночество. Как Шерри Теркл описала в своей книге Alone Together («Одинокие вместе») (2013), некоторые их нас больше привязаны к своему iPad, чем к людям, находящимся с нами в одной комнате. А социальные сети выработали у нас привычку фотографировать блюда, прежде чем приступить к еде.

Это один из тех ритуалов, которые казались странными и невежливыми буквально пару лет назад, а сейчас стали почти нормальными, по крайней мере среди миллениалов. Трапеза начинается, но никто не ест.

Хештег-еда. Хештег-друзья. Хештег-весело. Некоторые снимают рисунки на молочной пенке каждой чашки кофе с той же любовью, с которой раньше только родители фотографировали своего малыша, делающего первый шаг.

Сидеть за столом перед тарелкой с едой, разговаривать с близкими, смотреть им в глаза – это совершенно не похоже на то, как большинство из нас проводят день. Нет, мы беспрерывно отвечаем на сигналы телефона, поработившего нас. Чем больше времени мы проводим с нашими виртуальными друзьями за виртуальными же трапезами, тем меньше энергии у нас остается на то, чтобы поесть с реальными друзьями.

Невозможно точно и быстро оценить, как именно влияют смартфоны на наши пищевые привычки, потому что фундаментальные научные исследования – процесс медленный, а изменения, вызванные новинками, такими как Tasty-видео от BuzzFeed, – дело нескольких месяцев. Но появились первые доказательства того, что гаджеты и приемы пищи сочетаются примерно так же «хорошо», как масло и уксус.

Мы завороженно наблюдаем за умиротворяющим процессом приготовления еды на наших мониторах и не видим, как далеко ушло наше общество от традиционных приемов пищи, сколько их преимуществ мы потеряли. Не удивительно, что нас пленяют умелые руки из этих роликов – ведь они способны за мгновение приготовить полноценное блюдо. Мы смотрим на них и представляем, что тоже можем готовить, как шеф-повар. Но забываем о том, что мы занятые люди, чьи пальцы теперь почти всегда используются только для того, чтобы водить или постукивать по совершенно несъедобным предметам.

Сегодня многие из нас хотели бы заняться домашней кулинарией из деликатесных ингредиентов, но мы не успеваем ни готовить, ни наслаждаться приготовленным. Это грустно. Ирония в том, что, несмотря на наше убеждение о тотальном дефиците времени на правильное питание, ничто не позволяет почувствовать обилие времени так, как полноценная трапеза, особенно если вы разделили ее с близкими людьми.

Когда мы одержимы стремлением максимально эффективно использовать время, мы не успеваем им насладиться. Исследования в сфере восприятия времени показали, что мы становимся менее тревожными, когда перестаем усердно считать минуты и свободнее тратим их, к примеру, на приготовление ужина для родных[224].

Даже в суете современной жизни случаются мгновения, когда кажется, что время замерло. И моменты эти, по моему опыту, бывают именно во время еды. Представьте себе летний вечер: вы купили вишен, крупных и сочных, которые лениво уплетаете, пока рот не окрасится в чернильно-красный. На столе стоит только что заваренный мятный чай, и вы делите на всех вкуснейший миндальный пирог. Как будто кто-то остановил время, перестал считать минуты и позволил их прожить и прочувствовать.

Не могу точно сказать, почему я стала есть скир на завтрак. Большую часть жизни я даже не знала, что такой продукт существует. Но что-то убедило меня, что он мне понравится, и одним летним днем я взяла ложечку и съела его с клубникой и жареным фундуком, как будто это обычная еда. Таким он сейчас для меня и стал.

Для непосвященных, скир – кисломолочный продукт родом из Исландии, по консистенции представляет собой что-то среднее между йогуртом и творожным сыром. Его вкус такой же насыщенный, как у маскарпоне, но в составе удивительно мало жира и много белка в сравнении с другими кисломолочными продуктами. Скир ели в Исландии еще со времен викингов. Он более плотный, чем йогурт, и не упадет с ложки (если, конечно, вы не будете, словно маленький ребенок, трясти ею изо всех сил, чтобы доказать обратное). Он произносится «скиир», а не «скайр», как я поначалу думала. Еще десять лет назад скир не был известен за пределами Исландии, но в 2016 году продажи этого продукта по всему миру достигли восьми миллиардов долларов и продолжают расти – поразительная трансформация!

Так много «съедобных чудес» появилось на наших тарелках в последние годы, что мы даже перестали им удивляться. Я обнаружила, что для меня стало обыденным при приготовлении блюда использовать сумак, сушеный персидский лайм, специи ближневосточной кухни, хотя до недавнего времени я совершенно ничего о них не знала. Однажды, через несколько десятков лет мои внуки спросят, сколько мне лет, и я отвечу: «Я настолько старая, что помню время, когда никто не знал, что такое киноа».

Каждый год появляются новые списки загадочных продуктов, которые вот-вот станут гастрономическим трендом. Печенье со вкусом масала! Сине-зеленые водоросли! Пряная колбаска ндуя! Но иногда последние тренды в питании – вовсе не новые продукты, а хорошо забытые старые. Кейл, например. В 2009 году шеф-повар Дэн Барбер опубликовал рецепт «чипсов из тосканского кейла», в котором следует запечь его с оливковым маслом до хрустящего состояния. Это поменяло взгляды многих на такой овощ, как капуста. Примерно в то же время, пока Барбер пережаривал кейл, другой американский шеф-повар, Джошуа Макфадден, предложил не готовить эту капусту вовсе, а нашинковать и смешать с чесноком, маслом и молотым чили. Этот рецепт стал самым копируемым в современности. К 2017 году чипсы из кейла были уже в каждом супермаркете, салат из кейла стали продавать в McDonald’s, а продажи свежего продукта достигли в США 100 миллионов долларов в год[225].

Примерно с 2012 года вкусы потребителей стали очень переменчивыми. Весной 2017 года я встретилась с Сьюзи Ричардс и вместе мы ели золотой хумус с куркумой. На тот момент она работала директором по разработке новой продукции в Sainsbury’s – второй по величине сети супермаркетов в Британии. «Куркума – тренд, который появился внезапно», – говорит она. На прилавках Sainsbury’s уже была свежая куркума, куркума в порошке, чай с куркумой и даже маленькие бутылочки «шотов с куркумой» для людей, которые слышали о противовоспалительных свойствах куркумина. Теперь Ричардс рискнула выпустить хумус с куркумой, хотя она признает, что ярко-желтый цвет может понравиться не всем.

«Совершая покупки, люди сейчас ведут себя более хаотично», – рассказала она. С одной стороны, многие предпочитают полезную вегетарианскую еду: батат и авокадо. С другой, наблюдается рост потребления мясных полуфабрикатов, «мужской еды», такой как пицца начос, которую вместе с пивом обычно покупают для вечера пятницы. С 2014 года Ричардс заметила, что покупатели стали «более требовательными и искушенными». Становится все труднее определить, кто из них «сторонник традиционной системы» и кто «заботится о здоровье». За последние три или четыре года все смешалось. Данные с карт Nectar Sainsbury’s, которые отслеживают покупки клиентов, показывают, что в продуктовых корзинах сейчас можно встретить совершенно несовместимые ингредиенты. Один и тот же человек может купить и «суперфуд» вроде салата из свеклы, и такую сладость, как тоффи пудинг.

Такие ультрасовременные тенденции (или чудачества, как посмотреть) – очередной этап длинного процесса добывания еды. В далеком прошлом выбор продуктов ограничивался ингредиентами, которые можно было вырастить на своей земле. Затем в течение многих поколений дети полностью зависели от того, что предложат им матери: они могли либо съесть, либо отказаться. Теперь мы можем позволить себе любые продукты, на которые у нас есть деньги: эта свобода опьяняет и выбивает из колеи.

Гастрономические тренды могут показаться чем-то совершенно лишенным смысла. Когда мне говорят, что смузи с активированным углем скоро «захватит мир», я закатываю глаза и продолжаю наслаждаться своим любимым горячим чаем, который пью уже несколько десятилетий и, надеюсь, продолжу пить, желательно из одной и той же кружки, до самой своей смерти. Когда гавайский поке[226] рекламируют как «новые суши», я думаю: «А что не так со старыми?»

Однако все же, как бы смешно это ни звучало, гастрономические тренды оказывают огромное влияние на нашу жизнь, даже в случае тостов с авокадо, которые, на первый взгляд, не относятся к делу. Наши изменившиеся предпочтения имеют последствия как для нас, потребителей, так и для тех, кто производит продукты. Зачастую мода на те или иные продукты не оказывает какого-то значимого воздействия ни на фермеров, ни на потребителей. Уже можно с уверенностью сказать, что если какая-то очередная «новинка» рекламируется как «суперфуд», она не так однозначно полезна, как кажется. Последствия внезапной смены рациона миллионами могут быть довольно неожиданными. Это можно сравнить с ситуацией, когда в один конец лодки переходит слишком много людей и в итоге лодка просто опрокидывается.

Другими словами, происходят фундаментальные изменения не только в наименовании и составе продуктов, но и в поведении человека.

Изначально в рацион добавлялись новые продукты медленно и постепенно, посредством войн и торговли. Нам долгое время, из года в год хватало почти неизменного набора продуктов. Главное, чтобы количество этих продуктов было достаточным, а вкус приносил удовлетворение. Сегодня, как никогда раньше, люди стали беспорядочно выбирать продукты, меняя варианты ужина как перчатки. Возможно, эта привычка к постоянным переменам и стала главным изменением нашего пищевого поведения.

Почему мы сейчас едим так много новых продуктов? В своей книге 2006 года The United States of Arugula («Соединенные Штаты рукколы») журналист Дэвид Камп удивлялся скорости, с которой эти новинки появляются в нашем рационе. Он вспоминал, как кто-то сказал ему на вечеринке в 1984 году, что было бы неплохо узнать больше о сальсе, на что он спросил: «Что такое сальса?» Уже к 2006 году сальса стала самым популярным соусом в Америке, обогнав кетчуп[227].

Сегодня 2006 год кажется нам древней историей, потому что это была жизнь до Instagram, сервиса для размещения фотографий, созданного в 2010-м. Именно он ускорил процесс распространения фуд-трендов по всему миру. В те наивные времена, в которые Камп писал свою книгу, люди выбирали продукты, основываясь на их вкусе, а не шли в кафе только потому, что там можно эффектно сфотографировать еду для Instagram. Гастрономические тренды еще никогда не распространялись так быстро по всему миру, как сегодня и социальные сети в немалой степени этому способствуют. Прошли десятилетия, прежде чем оливковое масло первого отжима, соус песто или та же руккола (которая произвела эффект разорвавшейся бомбы в Британии) перестали быть элитными продуктами и нашли свой путь в корзины миллионов обычных людей. Теперь же, благодаря Instagram и другим социальным сетям, любая интересная идея шеф-повара с успехом разлетится по миру за несколько месяцев, а то и дней.

По словам Нидала Бараке, руководителя продовольственной инновационной компании Gluttonomy из Сан-Франциско, новые рецепты и продукты распространяются по миру буквально с молниеносной скоростью. Бараке рассказывает, что наблюдает, как всевозможные новинки – от рубленой свинины до курицы с заатаром – «снежным комом» скатываются от ресторанов к обычным кафе и почти сразу дальше, на домашние кухни.

Блюда подают в фотогеничных тарелках, салаты декорируют россыпью цветов (хотя бывает, что они несъедобны), овощи окрашивают необычными цветами – лишь некоторые из тенденций, появившихся в последние годы благодаря социальным сетям.

Кроме продвижения новых продуктов – от ягод асаи до конопляного молока – социальным сетям также удалось возродить популярность некоторых забытых. Возьмем, к примеру, яйца, которых десятилетиями избегали из-за высокого уровня холестерина те, кто заботился о здоровье. Сейчас они «в тренде» в соцсетях. Ряд исследований, проведенных в 1990-х годах, показал, что яйца не следует винить за болезни сердца. Это стало отличной новостью для тех, кто всегда считал омлет без желтков чем-то неправильным. И все же продажи яиц оставались очень низкими в большей части мира (за исключением Испании, где никогда не переставали есть тортильи). И только благодаря бесконечным фотографиям завтраков в Instagram продажи яиц наконец-то снова начали расти.

В 2016 году #eggs (#яйца) был восьмым по популярности хештегом Instagram в мире после #pizza, #sushi, #chicken, #salad, #pasta, #bacon и #burger, но его упоминали в два раза чаще, чем #sandwich, #noodles или #curry[228]. В Instagram яйца появляются в различных вариациях. Они совместимы с диетами с высоким содержанием белка или жира и низким – углеводов, популярными в соцсетях, и они #вегетарианские (#vegetarian), если не #веганские (#vegan). Но, возможно, большинству все же важнее, что цветовой контраст между белым и желтым делает яйца очень фотогеничными. В 2017 году в Instagram стало популярно «облачное яйцо», которое готовят из взбитого белка с желтком посередине, чтобы блюдо походило на мультяшную яичницу[229]. На современных фотографиях еды яйца выглядят как яблоки у Сезанна или апельсины у Матисса: округлые символы счастья.

В некотором смысле вся эта «совместная» еда по интернету – чудо. В 2017 году в Instagram появилось более 250 миллионов постов с хештегом #еда. Вы можете зайти в эту соцсеть и посмотреть, как люди живут и едят в разных городах и даже на разных континентах. Сравнить завтрак в Хельсинки с утренней трапезой в Непале; заметить, что в Лондоне апельсины оранжевые, а во Вьетнаме – зеленые. Здорово видеть, как много людей едят всевозможные вкусные супы в любой момент дня или как много вафель готовится на миллионах кухонь. Еда всегда была способом наладить связи, и в том числе через онлайн-еду мы можем познакомиться с тысячами других жизней и получить тысячи новых идей о питании.

Благодаря этому обмену идеями в интернете обычная домашняя кулинария стала гораздо более открытой, готовой к любым экспериментам. Порой я думаю, что узнала так много новых методов приготовления блюд из блогов и социальных сетей, как будто прочла целую библиотеку кулинарных книг. Я узнала, что тесто для хлеба не всегда нужно месить, а яичницу можно приготовить на воде вместо масла (идея от шеф-повара Дэниела Паттерсона из Калифорнии). Я научилась готовить индийскую курицу с маслом в скороварке с минимумом усилий и времени. Но самую прекрасную идею я почерпнула у Джеймса Кенджи Лопез-Альта, который написал The Food Lab. Спаржа (мой любимый овощ) вкуснее всего получается не на пару, как я всегда считала, а если ее потушить, чтобы появилась сладость.

Но блоги и социальные сети не только прекрасно справляются с популяризацией полезных новых идей в питании, они также стали средой для распространения плохих.

Хуже всего, когда социальные сети продвигают что-то откровенно вредное просто из-за его привлекательного вида. Наши родители считали, что избыток синтетических пищевых красителей – плохо, потому что они не только не обладают никакой пищевой ценностью, но и могут вызвать аллергию. Теперь мы наблюдаем, как пищевые красители возвращаются с новой силой в «радужных» продуктах на Instagram, в частности в виде радужного бейгла. Что это такое? Это, как выразился один онлайн-критик, «непонятное, переработанное, кричащее разными цветами кольцо разочарования»[230].

Радужный бейгл выпекают в форме кольца из теста, окрашенного семью различными пищевыми красителями, что смотрелось бы слишком экстравагантно даже на детском празднике по случаю пятилетия. Только в Instagram такой продукт выглядит лучше, чем обычный хлеб. Это скорее образ радости, чем настоящая радость.

Как и во всей нашей культуре питания, еда в социальных сетях разделена на два лагеря: одни продукты считаются вредными, а другие – полезными. Многие тренды в Instagram (и радужный бейгл как яркий пример) представляют собой до крайности нездоровую еду: мороженое с множеством наполнителей, печеньем и зефиром или гамбургеры с таким количеством слоев мяса и сыра, что он не влез бы в человеческий рот. Но на противоположной стороне расположились ярые поклонники полезной еды: тарелка замоченной на ночь овсянки, искусно украшенная ягодами, пудинг из чиа или один из видов йогурта.

На момент написания книги #skyr более четверти миллиона раз упоминался в Instagram. С его помощью люди рассказывают миру, что они предпочитают модный завтрак, связанный со Скандинавией. Всего за несколько лет скир из совершенно неизвестного продукта стал товаром массового потребления. В этом ему помогли социальные сети, которые распространили информацию, что в этом исландском кисломолочном продукте белка содержится больше, чем в йогурте. В 2006 году Сигги Хильмарссон, исландский предприниматель, продавал свой Siggi’s skyr всего в двух торговых точках в США. К 2016 году Siggi’s был уже на прилавках 25 тысяч магазинов. В том же году ванильный Siggi’s skyr появился в Starbucks и вскоре стал привычным блюдом на завтрак для миллионов американцев[231].

Британию скир завоевал еще быстрее. Из абсолютно чужеродного он стал обыденным продуктом в течение всего-то двух лет, с 2015 до 2017 года. До июня 2015 года в Англии скир никогда не производился в промышленном масштабе. В этом месяце в Великобритании были запущены две отдельные фирмы по производству этого продукта. Один из них, тот, который вкуснее, как это обычно бывает, Hesper Farm Skyr, производился в Йоркшире 21-летним фермером по имени Сэм Мурхаус, который даже не слышал о скире до 2014 года. Но, как и другие миллениалы, Мурхаус был открыт для всего нового. Он рассказал мне, что просто подумал, что с помощью скира получится извлечь большую прибыль от стада коров голштинской породы. Между тем европейский крупный производитель молочных продуктов Arla Foods (сливочное масло Lurpak тоже их товар) подумали так же. И скир Arla теперь можно найти во всех крупных британских супермаркетах: он стоит рядом с греческим йогуртом, как будто всегда там был[232].

И все же до конца не понятно, как на самом деле работают эти гастрономические тренды в продовольственном бизнесе. Даже в наш век новинок не каждый внезапно появившийся на рынке продукт легко принимается потребителями. Что-то, как скир, обретает мгновенный успех, в то время как другие так и остаются неизвестными.

Ничто не выглядит так до смешного странно, как фуд-тренд, который не стал популярным. За каждым новым продуктом, который мы с радостью «впустили» на наши кухни – от чипсов из капусты кейл до смеси специй «рас-эль-Ханут», – существуют тысячи других, которые так и не стали известными. Чипсы со вкусом капучино. Фиолетовый кетчуп. Голубой сыр со вкусом португальских пирожных с заварным кремом (странно, что я не сама это придумала!). В 2014 году в США появилось более четырнадцати тысяч новых продуктов и напитков, но подавляющее большинство из них исчезает без следа[233].

Зимой 2016 года я побывала на выставке продовольственных трендов в восточном Лондоне, где сотни участников представляли новые продукты, которые потребители во всем мире, как и я, еще ни разу не пробовали. Вот мороженое из авокадо и «суперфуд» – жевательные конфеты из плодов баобаба. А вариаций «новой кокосовой воды» было так много, что я потеряла счет. Один мужчина продвигал кленовую воду. «Это как кокосовая вода, только в ней содержится в половину меньше сахара. Людям так нравится, что у нас постоянно не хватает товара!» – радостно добавил он, возможно, думая, что если он скажет обратное, так оно и будет.

Общеизвестно, что гастрономические тенденции трудно предугадать, потому что человеческие желания непредсказуемы, на них легко повлиять, но трудно создать.

Для человечества совершенно естественно с подозрением относиться к новым продуктам. По мнению некоторых психологов, такое поведение было изначально обусловлено эволюцией, чтобы во времена охотников и собирателей люди не ели ядовитую или испорченную еду и могли выжить. Отношение к еде у людей всегда было где-то между неофобией (страхом перед новым) и неофилией (любовью к новому). Мы не хотим умереть от того, что съели ядовитую ягоду, но мы также не хотим упустить что-то полезное, что наполнит организм энергией, или вкусное, что доставит удовольствие[234].

По-настоящему успешными тенденциями в питании становятся те, которые предлагают что-то новое, чтобы создать интерес у нашей неофильской стороны, но привычное, для успокоения нашей осторожной неофобной стороны. Это отчасти объясняет, почему скир так быстро набрал популярность. Когда он появился на полках супермаркетов, мы уже его ждали. Скир на самом деле просто греческий йогурт, одетый в скандинавский шерстяной свитер.

«Это что-то новое, но не совсем», – рассказывает Линн Дорнблейзер о моде на скир. Она с 1986 года работает в международной исследовательской фирме Mintel, где занимает сейчас должность директора по инновациям и аналитике. Дорнблейзер говорит с улыбкой, но в ее словах чувствуется печаль, потому что она много раз видела, как повальные увлечения то одним, то другим продуктом появляются и исчезают. «Модное не может быть слишком новым», – говорит она. Тренд должен быть понятен людям. После стольких лет работы Дорнблейзер действительно знает, что на самом деле существует очень мало «новых продуктов», которые действительно не имеют аналогов. «Самое смешное в скире то, что это просто йогурт!»

У многих из наиболее успешных гастрономических тенденций есть связующее звено – вкус или продукт, который нам уже нравится. Внезапный успех скира не состоялся бы, если ранее не существовала бы мода на греческий йогурт. Инсайдеры рынка рассматривают скир как часть войны «традиционных йогуртов» из разных стран[235]. Болгарский йогурт (часто именно в питьевой форме) очень популярен в Сингапуре и Таиланде, а сливочный йогурт по-австралийски – в Северной Америке. И теперь у нас есть исландский скир. Но ни один из «традиционных йогуртов» не может сравниться по популярности с греческим[236].

Американский йогурт появился в массовой продаже в 1970-х годах под маркой Dannon, чья реклама намекала на долголетие употребляющих йогурт жителей Грузии (которая в те времена была одной из республик СССР). «Йогурт тогда больше был похож на цельное молоко, в составе не было загустителей», – вспоминает Дорнблейзер. Американцы смутно представляли себе этот продукт, полагали, что он продлевает жизнь, но не соответствует американской культуре.

Затем, в 1980-х, йогурт больше стал похож на десерт – с добавками загустителей, эмульгаторов, подсластителей, – его начали выпускать с разными вкусами: от клубники до такой экзотики, как вкус чизкейка и даже с шоколадными кусочками. «Yoplait руководил этим рынком», – говорит Дорнблейзер. Йогурт (в том числе замороженный) стал десертом, который могли себе позволить есть те, кто сидел на диете. Во всех развитых странах с 1980-х до 1990-х годов йогурт перестал быть предпочтением меньшинства. Он был в тренде.

В то же время индиец, поляк или турок с уверенностью заявили бы, что йогурт (как и все кисломолочное) не «тренд», а основной продукт. Во многих культурах йогурт не покупали в пластиковых баночках, а готовили сами в кастрюлях и банках. Но в западных странах, таких как Великобритания или США, были другие молочные традиции и поэтому крупные продовольственные корпорации начали продавать в этих странах йогурт как «новый» продукт. Они сказали, что эти сладкие йогурты полезны, и люди им поверили.

Именно Chobani, лидер продаж греческого йогурта в США, изменил правила игры на рынке йогурта во всем мире. За семь лет его продажи выросли на 1,8 миллиарда долларов. Несмотря на то, что его цены на 25 % выше, чем у обычного, более жидкого йогурта, Chobani удалось завоевать треть этого рынка за считанные годы. Такой успех был связан в значительной степени с предпринимательским талантом Хамди Улукая, скучавшего по йогурту, на котором он вырос в Турции. Двадцатилетний Улукая учился в Нью-Йорке и никак не мог понять, почему американцы довольствуются таким плохим йогуртом: чересчур сладким, напичканным различными ненужными загустителями и консервантами, которые убивают всю микрофлору. Он помнил свое детство в Турции и знал, что йогурт может быть намного лучше.

Но Улукая также знал, что американский покупатель, который никогда не пробовал хорошего йогурта, не сможет этого понять. Пока не сможет[237].

Создавая Chobani, Улукая сделал все возможное, чтобы «новый» густой йогурт показался знакомым американскому потребителю. Улукая заметил, что на тот момент у ведущего бренда греческого йогурта Fage была плохая брендинговая компания. Покупатели не знали, как правильно произносить название («г» мягкая). Более того, они не понимали, для чего им был нужен этот греческий йогурт. Жирная и острая закуска? Или диетическое питание? И почему так дорого? Улукая подчеркнул, что в его продукте высокое содержание белка, чтобы объяснить сомневающимся покупателям, почему они должны платить больше. Учитывая тот факт, что сам он родом из Турции, Улукая мог бы назвать его турецким, но все же он выбрал концепцию греческого йогурта, потому что это был более узнаваемый товар. Наконец, он добавил в йогурт несколько любимых американцами наполнителей, таких как черника. Как Ребекка Мид написала в The New Yorker в 2013 году: «Разработав Chobani, Улукая превратил продукт с ярко выраженной этнической принадлежностью в полностью американский продукт»[238].

К тому времени, как в 2004 году скир Siggi’s начал появляться в американских продуктовых магазинах, потребителей уже не нужно было убеждать в необходимости покупки. Эта работа уже была проделана греческим йогуртом Chobani. Дорнблейзер полагает, что отношения американцев с йогуртом прошли полный круг. В 1960-х, когда самим готовить йогурт было не принято, он был кислым и полезным. Потом он стал сладким, ультрапереработанным и широко представленным на рынке. Теперь йогурт снова становится кислым и полезным.

Когда я спросила Дорнблейзер, что бы она назвала самым важным из произошедшего в питании за последние три десятилетия, она сказала, что это «изменение наших представлений о том, что полезно для здоровья». Тридцать лет назад «диетическое питание» в США означало диету с низким содержанием калорий и клетчатки, но также с высоким – натрия и холестерина. «Мы не знали, что может быть что-то лучше этого», – говорит она. Все начало меняться в 1989 году, когда у генерального директора Healthy Choice случился сердечный приступ и на встрече директоров он заявился, что его компания не продает «ничего, что я могу есть». «Но сейчас такое ощущение, что у людей более целостный подход к поддержанию здоровья. Потребители хотят есть самые лучшие продукты. Акцент на здоровье и хорошем самочувствии изменил все наше пищевое поведение». Скир – лишь маленький элемент в этой большой тенденции.

Исландцам, для которых уже давно скир является центральной частью питания, должно быть странно видеть всех нас, однажды «открывающих для себя» этот перекус с высоким содержанием белка, который прекрасно дополняет утреннюю чашку кофе. Но таковы они, гастрономические тренды. Давняя кулинарная традиция одного человека – новинка для другого.

Еще один из самых широко известных «трендов» питания последних лет – африканская еда[239]. Многочисленные хвалебные статьи в Европе, США или Австралии описывали африканскую еду как «невероятную новую моду». Это все очень хорошо, за исключением мелких деталей: во-первых, не существует такого понятия, как «африканская» еда (лишь ганская, тунисская и множество других региональных кухонь; способы питания, которые так же разнообразны, как и сам континент) и, во-вторых, нельзя назвать еду, которой уже питаются 1,2 миллиарда человек, чем-то «невероятно новым».

Само явление гастрономических тенденций – часть большой проблемы продовольственной системы, когда продукты необходимо транспортировать далеко от места их происхождения. Когда продукт внезапно становится модным, это неизбежно приводит к последствиям для людей, которые его производят, к хорошим и плохим. Но мы, потребители, как правило, не видим этого, потому что нас приучили думать, что еда появляется на наших тарелках как по волшебству, как только мы ее захотим.

В течение всех 1950-х годов в New York Times лишь единожды упоминалось киноа: в 1954 году под заголовком «И появляется киноа». Крошечная новостная заметка рассказывала, что Департамент сельского хозяйства США «рассматривает тонкие листья растения киноа» как альтернативу шпинату для американцев. Анонимный автор обнаружил, что «эти нежные молодые побеги можно использовать в качестве зелени для салата». Он (или она) не рекомендовал есть семена киноа, потому что на вкус они «напоминают мыло»[240].

Сказать, что вкусы меняются, – ничего не сказать. Между 1990 и 2018 годами New York Times опубликовала более трехсот статей, в которых фигурировало киноа, и во всех определенно упоминались именно семена, а не листья. Ведущие кулинарных колонок делились своей радостью, что заново открыли для себя эту псевдозерновую культуру, которая так же полезна, как коричневый рис, но с большим содержанием белка. И без глютена!

С 1961 по 2014 год объем выращиваемого киноа в Перу увеличился с 22 500 до 114 300 тонн. Салат из киноа – теперь ключевое блюдо для здорового питания во всем мире. Я видела этот продукт повсюду: в Кейптауне и Лондоне, в Мумбаи и в Брюсселе.

Но на склонах Анд, где эту сельхозкультуру выращивали и ели с древних времен, потребление киноа уменьшается. На южном высокогорном плато Боливии, где произрастает киноа для экспорта, многие фермеры больше его не едят, просто потому что это слишком дорого. Свен-Эрик Якобсен, профессор естественных наук из Копенгагена, уже более двадцати лет проводит исследования в Боливии, он изучает выращивание киноа. Якобсен увидел своими глазами, как неудержимый интерес к киноа в мире повлиял на жизнь боливийцев, для которых оно многие столетия было основным продуктом. В 2000 году цена киноа составляла 28,40 доллара США за 100 килограммов. В 2008 году она выросла до 204,50 доллара США, то есть увеличилась более чем на 600 %[241].

Столь резкий и высокий подъем цены привел к тому, что многие жители Боливии не могут теперь позволить себе получать полезные вещества из собственноручно выращенного киноа. В тот же период, за который мировое производство этой агрокультуры увеличилось втрое, ее потребление в Боливии уменьшилось более чем на треть.

Сегодня боливийцам дешевле и проще есть пшеничную лапшу быстрого приготовления, чем покупать свой традиционный углеводный продукт, растущий на родине. Сотрудники гуманитарных организаций опасаются, что повышенный интерес к киноа североамериканцев, помешанных на здоровом питании, может привести к недоеданию в Боливии, так как в рационе местных жителей теперь преобладают рафинированные углеводы.

Растущий спрос на киноа также оставил след на почве. Острая необходимость выращивать эту культуру в чрезмерно больших объемах на территории Боливии у солончака Уюни полностью изменила подход к сельскому хозяйству. Раньше для выращивания киноа применялись экологичные, но медленные и трудозатратные методы. Сейчас же использование тракторов снизило плодородие почвы. Раньше здесь паслись ламы, и их навоз служил хорошим удобрением. Теперь пастбища перенесли из-за расширения полей для киноа. Вся налаженная система между фермерами, животными и почвами полностью изменилась в этой части Боливии и все из-за нашей, как нам кажется, безобидной страсти к вегетарианскому салату из киноа и печеных корнеплодов.

Стремление выращивать больше киноа – это плохая идея сама по себе. Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН провозгласила 2013 год Международным годом киноа, которое, по словам организации, «является единственной растительной пищей, содержащей в себе все важнейшие аминокислоты, микроэлементы и витамины, но без глютена». Теоретически, киноа может стать продуктом, которым можно накормить мир: решение для голодающего бедного населения, учитывающее не только количество, но и качество еды[242].

Мы знаем, что численность населения к 2040 году приблизится к девяти миллиардам. И киноа кажется лучшим ответом на вопрос, чем же кормить всех этих людей. Эта культура устойчива и к засухе, и к холоду, что крайне важно в условиях изменения климата. Это также единственное растение – источник полноценного белка.

«Если вы спросите, какая агрокультура может спасти мир, справиться с проблемой изменения климата, голода и так далее, то ответом будет – киноа», – утверждает Свен-Эрик Якобсен. Однако боливийские фермеры не хотят делиться с миром генетическим материалом для выращивания киноа. В 2014 году журналист Лиза Хэмилтон посетила Боливию, взяла интервью у выращивающих киноа фермеров и обнаружила, что владение семенами этой агрокультуры для многих местных жителей – вопрос продовольственного суверенитета. Главное их опасение в том, что если семена киноа будут доступны всему миру, то компании в США начнут им торговать и это растение нельзя будет больше назвать боливийским[243].

Возможно, киноа все же станет продуктом, который спасет мир. В последние пару лет это растение пробуют выращивать в США, Канаде, и Великобритании, а именно в графстве Саффолк (британский сорт киноа называется Hodmedod).

Но все же не совсем понятно, как киноа может снова стать основным продуктом, а не суперфудом. Статус этой культуры как модного объекта желания на Западе создал такие условия на рынке, что этот продукт недоступен для голодающих. Сейчас это элитный товар, и будет нелегко снова сделать его обычным для людей, которые действительно в нем нуждаются.

С 2006 по 2016 год количество потребления авокадо в США выросло в четыре раза. Сегодня это более миллиона тонн в год. Чтобы удовлетворить такой спрос, за период с 2001 по 2010 год выращивание авокадо в штате Мичоакан в Мексике увеличилось в три раза. Все это сопровождалось вырубкой лесов и чрезмерным использованием воды. Для плодов авокадо требуется в два раза больше воды, чем необходимо было лесу. А значит, животный мир этой местности пострадал дважды: сначала из-за вырубки деревьев, гектар за гектаром, а затем из-за истощения горных источников. Рост мексиканской индустрии авокадо был экономическим благом. В 2016 году восемь из десяти плодов авокадо шли на экспорт. Но Гильермо Аро, министр экологии Мексики, призвал проявить осторожность. Леса, по его словам, «более ценны, чем любой экспорт авокадо»[244].

Если зайти в кафе на Западе, то тост с авокадо покажется самым прекрасным вариантом. Именно на него падает выбор, если вы «нестрогий вегетарианец», то есть пытаетесь не есть бекон. Именно его заказываете, если хотите «хорошо» питаться и отказываетесь от сладкого. Или едите его просто потому, что любите нефритово-зеленый цвет и сочную мякоть авокадо в сочетании с хрустящим тостом. Или хотя бы потому, что половина посетителей кафе едят именно это блюдо и было бы странным не есть его тоже.

Все же западная мода на авокадо (и китайская, где импорт авокадо увеличивается на 200 % каждый год) дала возможность мексиканским фермерам заработать, но и сделала их жизнь намного опаснее. В 2010 году растущий доход от экспорта авокадо в Мексике заинтересовал наркоторговцев, которые «ввели налоги» для тех, кто занимается их выращиванием. Если кто-нибудь отказывался их платить, то на его родных нападали или похищали, или сжигали поля. Эта криминальная волна дала повод называть мексиканский авокадо «кровавым гуакамоле»[245].

Никто из любителей киноа или авокадо не хочет, чтобы его вкусовые предпочтения имели такие страшные последствия. Но в этом и состоит проблема гастрономических тенденций. Как только привычка к постоянным изменениям закрепилась на территории всей планеты, уже не получается остановиться и критически оценить, к чему все это ведет. Когда мы покупаем новый модный продукт, мы не думаем, что люди, его производящие, могут пострадать. Как и не подозреваем, что он может оказаться подделкой.

Если вы хотите знать, какие продукты или напитки, скорее всего, будут неправильно маркированы или фальсифицированы, то обратите внимание на те, что в тренде. «Любители причуд и мошенники – настоящие подельники», – поговаривает профессор Крис Эллиотт.

Североирландский акцент, с которым говорит Эллиотт, внушает доверие. Этот человек – ведущий мировой эксперт в сфере продовольственных подделок, он ищет причины, по которым появляются фальшивки, и как это явление остановить. В свете британского «скандала с кониной», когда в дешевых гамбургерах обнаружилось это мясо, он написал доклад о целостности в системе поставок продовольствия. Кроме того, он проректор Королевского университета Белфаста, где в ультрасовременной лаборатории может определить, является продукт оригиналом или подделкой. Правда ли, что в этой пачке под названием «орегано» именно орегано, а не сумак с добавлением листьев оливы?

Подделка продуктов питания – очень древнее явление. Такое же старинное, как и сама их продажа и покупка. Уже очень давно появились торговцы, которые недовешивали товар или продавали дорогой шафран с добавкой более дешевых специй, а трактирщики разбавляли пиво водой. Но наша новая глобализированная продовольственная система создала поистине невероятные возможности для мошенников.

Проверка продуктов из новых гастрономических трендов на подлинность – основная работа Эллиота. Фальсификации здесь возникают по многим причинам: жадность продавцов, попустительство государственных органов надзора, сложная система производства и сбыта продукции, которую невозможно проконтролировать на каждом этапе. Но главная причина – дисбаланс между спросом и предложением. Когда не хватает какого-то товара, чтобы удовлетворить спрос, у мошенников возникает стимул «прийти на помощь» и продать подделку.

По этой причине модные «суперфуды», которые мгновенно становятся объектом желания, скорее всего, окажутся фальшивкой, несмотря на их многообещающие этикетки. Гранатовый сок как раз такой случай. В первое десятилетие нового тысячелетия его популярность выросла неимоверно благодаря маркетингу и статьям о здоровье, которые утверждали, что это уникальный антиоксидант. За 2004 год население США выпило 75 миллионов стаканов гранатового сока, но всего четыре года спустя, в 2008 году, – уже 450 миллионов. Колоссальное увеличение![247] В то же время его потребители становятся все более требовательными. В 2004 году половина всего гранатового сока, продаваемого в США, содержала пометку о том, что в него добавлен другой, более дешевый сок; к 2008 году три четверти сока были стопроцентным гранатом. В этом есть смысл. Если вы покупаете продукт для здоровья, то хотите получить всю его пользу.

Но обнаружилась небольшая неувязка. Эллиотт изучил данные и выяснил, что в мире не растет столько деревьев, чтобы удовлетворить невиданную потребность в гранатах у населения. Прежде чем саженец гранатового дерева начнет давать плоды, должно пройти долгих восемь лет.

Стимул для мошенничества с гранатовым соком был огромен в денежном выражении. В 2013 году цена галлона чистого гранатового концентрата составляла 30–60 долларов оптом, в то время как яблочного – всего 5 долларов. Поэтому, добавив в гранатовый сок половину (или чуть больше) яблочного или виноградного, производители получали значительную прибыль. Такой сок в целях конспирации отравлялся к дистрибьютору в Индию, Китай или Россию, там его перефасовывали, и он отправлялся на Запад, на разливочный завод, где могли и не подозревать, что приобрели некачественный товар. Потребители, которые ни разу в жизни не пробовали чистый гранатовый сок, и не догадывались, что заплатили так много за разбавленный «целебный» продукт[248].

В 2016 году, когда я брала интервью у Криса Эллиотта, он изучал кокосы. Со времен биржевого пузыря тюльпаномании в Нидерландах в 1637 году редко какой продукт вызывал такой внезапный и несоразмерный интерес, как кокосовая вода. Этот напиток с мягким вкусом, пожалуй, сейчас тренд из трендов: за якобы «гидрофильные» свойства его покупают по завышенным ценам те, кто ищет альтернативу сладкой газировке. Среднегодовые мировые продажи кокосовой воды к 2020 году предположительно достигнут 26,7 %. Это все выглядит как идеальные условия для мошенничества. «Самое простое, – утверждает Эллиотт, – просто разбавить ее водой и добавить сахар». Пищевые качества кокосовой воды меняются в зависимости от времени года и урожая, поэтому, если при проведении тестов в упаковке этого товара будет найдено повышенное содержание воды, то можно будет списать все на природные факторы[249].

Многие годы диетологи рекомендовали воздерживаться от кокоса, потому что в нем высокий уровень насыщенных жиров, но сейчас сторонники правильного питания называют его масло «хорошим жиром» (хотя польза кокоса для здоровья все еще остается под вопросом[250]).

В 2016 году в Таиланде случился неурожай кокосов, поставки упали и некоторые производители кокосовой воды, такие как PepsiCo, перевели свои предприятия в Индию. Эллиотт не может сказать наверняка, в каком масштабе сейчас подделывают кокосовую воду, если это на самом деле происходит. Тем не менее это похоже на фальсификацию: элитный «полезный» продукт, пользующийся невероятным спросом, но поставки его нестабильны. Как и гранат, кокос нельзя вырастить ни с того ни с сего. И если должно пройти восемь лет, прежде чем заплодоносит гранатовое дерево, то кокос растет еще медленнее: пальме требуется десять.

Крису Эллиотту сейчас за пятьдесят, и он помнит времена, когда человеческое пищевое поведение было более размеренным и стабильным. Он вырос на маленькой ферме в графстве Анрим: «Несколько коров, картошка и ягоды». Семья Эллиотта и не знала про гастрономические тренды. За все свое детство он ни разу не попробовал кумин. Единственное, как он мог открыть для себя новые продукты, – через бартер с других ферм. Когда Эллиотт был мальчиком, иногда его дедушка нагружал фургон картошкой, уезжал и возвращался с полным кузовом капусты. Но, сравнивая свой детский рацион с тем, что люди едят сейчас, Эллиотт уверен, что ему крупно повезло. Его семья не была богатой, но каждый день у них на столе была простая свежая еда, а сейчас, по его словам, «натуральные продукты для многих почти что роскошь».

Когда он был ребенком, то знал, что именно он ест. И его беспокоит то, что подобные знания стали редкостью.

Чем с большей жадностью мы ищем причудливые ингредиенты, чтобы избавиться от проблем со здоровьем, вызванных неполноценным питанием, тем более уязвимыми становимся для бесконтрольных действий мошенников на продовольственном рынке.

Когда уже закончится эта гонка? И какова ее цена? Я понимаю – мне невероятно повезло, что в моем холодильнике есть скир. Порой я думаю, как ограничено в выборе продуктов было поколение наших бабушек, и восхищаюсь невероятному количеству вкусов со всего мира, доступных мне сегодня: душистый аромат священного тайского базилика, таинственный вкус листа пандан. Но также я думаю о тех продуктах, которые нами забыты. И произошло это не потому, что они чем-то плохи, а просто показались нам недостаточно новыми и интересными. По сути, каждая съеденная баночка скира – это рисовый пудинг, который никем так и не был приготовлен.

Также меня беспокоят те потребители, которые остаются в стороне от новых веяний. За годы, которые Дорнблейзер изучает в Mintel гастрономические тренды, она сделала одно неприятное наблюдение: малообеспеченные потребители лишь в незначительной степени вовлечены в это явление. Гастрономические тренды, возможно, стали одной из форм культурной изоляции. Дорнблейзер комментирует, что потребители в США, чей заработок 50 тысяч долларов в год или ниже, «практически не покупают модные продукты. Малообеспеченный человек не может себе позволить купить что-то на пробу, ведь, возможно, это придется выбросить, если семье оно не понравится». Иметь достаточно много денег, чтобы тратить их на такие товары, как гранатовый сок или кокосовая вода, – сомнительное удовольствие, но в этом случае хотя бы есть шанс попробовать все эти нелепые причуды гастрономии. Дорнблейзер, которая уже столько лет изучает поведение потребителей, говорит, что у малообеспеченного населения существует точно такое же сильное желание покупать продукты высокого качества, как и у остальных. Многочисленные модные и дорогие продукты углубили разрыв между более и менее состоятельными покупателями. Это лишь укрепляет в обществе мысль, что качественные продукты – обязательно что-то эксклюзивное.

Профессор диетологии Марион Нестле рассказала правду о том, что промышленная индустрия платит деньги ученым и блогерам за раскрутку одних продуктов в ущерб другим. Когда мы читаем в очередной статье, что фисташки – самые полезные орехи, то даже не догадываемся, что эта информация и все «исследования» были проплачены производителем фисташек. Маркетологи, которые раскручивают дорогие «суперфуды», недоговаривают одного: полноценно питаться, не добавляя в рацион ни один из модных продуктов, совершенно реально. И ни один «суперфуд» по содержанию питательных веществ не может сравниться с ежедневым потреблением овощей и фруктов, а также нескольких других полезных продуктов – но это все скучно, и никто не хочет об этом слышать[251].

Нет необходимости изобретать новую еду каждые пять минут, мы же не делаем этого с водой или воздухом. Возможно, самая большая проблема с существующей в наше время модой в кулинарии в том, что она отвлекает нас от решения более фундаментальных задач. Например, очень важно совместить насыщенную современную жизнь с полноценными приемами пищи, которые полезны не только для физического здоровья, но и для душевной гармонии. Словно зависимые, мы цепляемся за гастрономические новинки, как за зелье, которое должно исцелить наши болезни, возникшие по причине несбалансированного питания, но пренебрегаем основами. Это выглядит по меньшей мере нелепо. Наше поколение, ощутившее на себе множество изменений в рационе, кажется, совершенно забыло, что такое еда на самом деле.

Пройдитесь летним вечером, примерно в 19 часов (или в 21 в испаноязычных странах), по центру любого города, и увидите сотни людей, которые едят вне дома, и каждый делает это по-своему. На шумной площади за столиками кафе сидят парочки, пьют пиво или негрони, накручивают спагетти на вилки. Большие группы молодых людей чуть за двадцать вместе смеются и едят пиццу. Семьи с маленькими детьми предпочитают ливанскую мезе, предлагая маленькие кусочки фалафеля малышу. Любители азиатской кухни выбирают суши и вьетнамский суп-лапшу, такой острый, что хочется чихать.[252]

Можно встретить и одиночных посетителей кафе. Вот человек за столиком в бистро во французском стиле, перед ним тарелка с сытным кассуле, бокал красного вина и книга – сегодня у него вечер отдыха от готовки. Я бы хотела быть на его месте: красиво нарядиться и наслаждаться потрясающего вкуса блюдом, которое для меня приготовил кто-то другой, в месте, которое точно красивее моей кухни.

В ресторане вы чувствуете себя в центре всех событий, но в любой момент можете уйти. Вы открываете для себя кухни народов мира, пробуете блюда, которые никогда бы не осмелились приготовить дома, или заказываете то, что все детство запрещали вам родители.

Все преграды и осуждения ушли в прошлое. Только сейчас множество людей стали позволять себе не сидеть вечером дома, а пойти и поесть в какое-нибудь новое и интересное место. Примерно половина всех трат американцев идут на питание вне дома[253].

Это знак того, что несмотря на нашу загруженную жизнь, мы все еще ценим еду и готовы тратить на нее деньги. Тоби Кларк, который работает в компании Mintel и изучает поведение потребителей, отмечает, что возможная причина такого поведения в недавно возникшем желании тратить деньги на впечатления, а не на «собирательство вещей»[254].

Повальное увлечение кафе и ресторанами – довольно молодая мода. С древних времен существовали кулинарии и пекарни, где люди могли купить вкусные блюда навынос. Но чтобы сидеть за красиво сервированным столом, на который ставят непривычную еду, просто ради удовольствия – было редко встречающейся роскошью. И только путешественники в дороге вынуждены были постоянно питаться в придорожных трактирах. Сейчас же для миллионов людей ужины и обеды вне дома стали ежедневным чудачеством, формой самовыражения. Сегодня пойдем есть корейское барбекю или зайдем в то новое сицилийское местечко за углом?

Сейчас мы едим вне дома столь часто, как никогда раньше, и это значит, что по сравнению с прежними временами все больше людей имеют достаточно высокий доход. Колоссальный всплеск популярности кафе и ресторанов с 1990-х годов (и это глобальное явление) не произошел бы без одного счастливого обстоятельства: огромное число людей сейчас богаты как никогда раньше. В ЮАР средний заработок практически удвоился с 1994 по 2010 год (с 3610 до 6090 долларов), и за тот же период в стране широко распространились сети недорогих ресторанов: от Nando’s chicken до Debonairs Pizza[255].

По всему миру ужин в ресторане превратился из удовольствия, которое можно было себе позволить несколько раз в год, в такое же повседневное действие, как поход за продуктами. Это часть еще большего явления – мы теперь свободны от прежних социальных обязательств относительно питания. Никто не обязан готовить, если не хочет. Свобода, с которой нам сейчас достается еда, совершенно не похожа на то, как покупали и употребляли продукты в прошлом. Мы абсолютно не ограничиваем свои аппетиты, когда перед нами открыты двери в гигантские магазины с неограниченным выбором.

Едим ли в кафе, или оформляем заказ онлайн – мы вольны собрать хоть шведский стол и при этом не обязаны руководствоваться никакими традиционными правилами потребления. «Мы никогда не могли себе представить, что у нас будет столько продуктов», – рассказывает китайский дедушка, который пережил несколько десятилетий дефицита, и теперь, в 2007 году ему очень нелегко смотреть, как по пути в школу дети покупают себе на завтрак жареные пирожки, но выбрасывают половину, не доев[256].

Невозможно было ничего купить, чтобы это не обсудили другие. Это был способ поддержания кулинарных правил и пищевого поведения. Вы покупали те же продукты, что и ваши соседи. А ели за семейным столом за закрытыми дверями, и родители диктовали правила: что следует есть, в каком количестве и что думать о каждом конкретном продукте.

Теперь никто не наблюдает за тем, какие продукты мы выбираем, и не препятствует нашим решениям. Как и другие аспекты эволюции питания, это изменение имеет и положительные, и отрицательные стороны. Наш комфортный век кафе и ресторанов принес невероятную, новую свободу в отношении еды, но не для всех в одинаковой степени. Более того, мы не так вольны в выборе еды, как нам кажется. Мы приобрели социальную и экономическую свободу, но поплатились здоровьем. Рост популярности ресторанов и супермаркетов не только сделал нашу жизнь легче, но и стал причиной распространения болезней, связанных с неправильным питанием. Еда никогда не была такой доступной. Огромное количество блюд, которые предлагают людям в любое время в любом месте планеты, не привычно для человека ни на физическом, ни на психологическом уровне. Но не так-то просто это понять и перестать есть, когда вокруг полно сладко манящих нас бистро, кафе или гастропабов.

Еда вне дома стала нормой, и даже трудно вспомнить, что когда-то было иначе. Приготовленная дома еда тысячелетиями была основной пищей. В Америке еще в 1950-х в обычной семье поход в ресторан воспринимался как важное событие[257].

В США существовали ничем не примечательные столовые и буфеты, где работники предприятий могли купить блюда быстрого приготовления, например яйца или бутерброды, или картофельные оладьи и бесконечное количество водянистого кофе, который постоянно подливали в чашки. Но крайне редко люди посещали места, где были скатерти, вино и блюда, отличные от тех, что все ели дома. Такое положение вещей характерно и для США, и для остального мира (за исключением лишь некоторых стран, таких как Франция или Италия, где долгое время существовала традиция маленьких недорогих семейных ресторанов). Исследование, проведенное в 1960 году в Нидерландах, показало, что 84 % местного населения ели вне дома «редко или никогда». Частые походы в рестораны были прерогативой лишь очень богатых. У нидерландских ресторанов сложилась репутация мест слишком чопорных и дорогих[258].

В Британии в ресторанах собирались высокомерные богатеи, чтобы поесть устриц и запить их шампанским, пока простой люд стоит на морозе и заглядывает внутрь, прижимая носы к стеклу. Все там было манерно и вычурно, и любого могли жестоко осудить, если он воспользовался не той вилкой.

Но всего за несколько десятилетий поход в кафе или ресторан перестал быть чем-то исключительным. К 1980 году датчане, которые питались вне дома «редко или никогда», остались в меньшинстве: всего 26 %. То же самое происходило и в других странах. В 1959 году часть трат среднестатистического британца на питание вне дома составляла лишь 9,6 %. К 1995 году она достигла 28,4 %, то есть почти трети доходов. И возможно, самое интересное наблюдение, которое говорит само за себя: в процентном соотношении траты на рестораны и кафе обычного британца и самого богатого теперь равны. Это невероятная перемена за столь короткий период времени. Питание вне дома уравняло все слои населения[259].

Но прежде чем еда вне дома стала популярной привычкой, произошло еще несколько изменений. Во-первых, значительное количество населения должно было стать настолько состоятельным, чтобы позволить себе ходить в рестораны. Во-вторых, должно было появиться достаточное количество заведений общественного питания с демократичными ценами. И, в-третьих, пищевое поведение людей должно было измениться, чтобы они поняли, зачем платить больше за новые блюда.

У человека должна быть уверенность в завтрашнем дне, чтобы тратить деньги на ресторан, и она приходит, когда в бюджете появляются свободные деньги. Первым изменением, которое подготовило почву для роста популярности общественного питания, стал тот факт, что у людей увеличился доход и появились средства, чтобы побаловать себя.

Однако при том, что приготовленная самостоятельно еда почти всегда дешевле, едят вне дома не всегда только обеспеченные. Иногда люди выбирают еду вне дома, потому что они настолько бедны, что не имеют своей кухни. Показательный пример – уличная азиатская еда, которую обычно покупают навынос в дешевых лавках в пластиковых контейнерах: жареный рис с соленой рыбой или зеленый кари с лепешками роти. И все же большинство вариантов питания в кафе и ресторанах – даже фастфуд – обходятся дороже, чем даже самые простые блюда, приготовленные на собственной кухне.

Как и другие аспекты четвертой стадии развития питания, набирает популярность питание вне дома, когда страны и люди становятся богаче, женщины начинают работать и зарабатывать, трудоспособное население переезжает в города[260].

Второе изменение, которое повлекло за собой широкую распространенность питания вне дома, – новый вид общепита. Людям было необходимо что-то недорогое и не такое формальное, как, например, заведение в традиционном французском стиле. Мы не стали бы так часто есть вне дома в конце XX века, если бы не появились новые рестораны, организованные иммигрантами, с их «этнической» кухней: от индонезийских ресторанов в Нидерландах и вьетнамского фо в Сиэтле до итальянской пасты и пиццы в любой точке планеты. Успех современных ресторанов стал возможен благодаря иммигрантам и тем кулинарным богатствам, которые мы получили от них, и взаимодействию людей по всему миру.

Третье, и важнейшее, изменение произошло в наших предпочтениях, которые развились до той стадии, что мы захотели пробовать новые блюда, отличные от тех, что готовим дома. Нам пришлось впустить все эти странные на вкус блюда не только на наши тарелки, но и в наши мысли.

«Они не могли понять, как блюдо может быть сладким и кислым одновременно», – вспоминает Ун Уинг Йип о британских посетителях китайских ресторанов в 1950-е и 1960-е годы. Уинг Йип родился в 1937 году, а в 1962 году открыл свой первый китайский ресторан в приморском городке Клактон-он-Си в Англии. В 1959-м он приехал из Гонконга, имея всего 2 фунта в кармане, и устроился работать официантом. В первое время работы его заведения он часто слышал негативные комментарии посетителей относительно меню. Между собой они обсуждали «кисло-сладкую свинину» саркастически, как будто такое сочетание было шуткой. Но несмотря на первоначальное недоверие, британские потребители скоро поняли, что китайские рестораны, как и индийские, где продавали карри, предлагают им достаточно высокий уровень комфорта и сервиса, который ни одно британское заведение не могло обеспечить за те же деньги. К 1970 году в Британии уже существовало 4000 китайских ресторанов (для сравнения: в 1914 году был всего один[261]).

Британо-китайские, как и другие недорогие рестораны по всему миру, постепенно знакомили потребителей с новыми вкусами, позволяя им заказывать все, что они захотят, даже блюда домашней кухни. Если британец хотел съесть курицу карри и хлеб с маслом, то их подавали так, как он желает, не фыркая, что это невежливо по отношению к их культуре. Во время моей поездки в Индию в 2016 году многие местные жители рассказывали мне о китайско-индийских ресторанах, где подают блюда, не принадлежащие ни к одной из национальных кухонь, а приготовлены лишь с учетом вкусов посетителей: сочетание кумина и зеленого чили (традиционных индийских ингредиентов) с китайскими соевым соусом и уксусом.

Когда китайские рестораны только появились в Британии, посетителей там принимали как королевских особ, исполняя каждую прихоть, показывая, что они достойны банкета просто по случаю вечера четверга. «Мы стелили ковры, – вспоминает Уинг Йип в интервью о начале работы китайских ресторанов в Британии, – мы стелили скатерти. До наших ресторанов ковры, скатерти и официантов можно было встретить только в отелях, но это было слишком дорого для обычных людей, и закрывались они в 21:30». Я сама никогда не забуду то волшебное чувство, когда еще ребенком, в 1980-х, побывала в китайско-британском ресторане. Шкварчащие вкуснейшие блюда, политые темным ароматным соевым соусом, поданные на мармите. На столе идеально ровно постелена бело-розовая скатерть, которую во время трапезы брызги от разноцветных соусов превращали в картину Джексона Поллока.[262]

Все же поход в ресторан в те времена был еще редким и особенным случаем. Но вскоре все изменилось. Расходы на еду вне дома увеличились в Англии на 33 % с 1985 по 2005 год. В США этот показатель вырос на целых 76 %, и в 2005 году среднестатистический американец тратил 2500 долларов в год на кафе и рестораны[263].

Пойти поесть куда-нибудь с друзьями – одно из самых больших удовольствий в жизни. Иногда я бесконечно благодарна, что живу именно сейчас, когда существует столько прекрасных способов поесть вне дома: множество вариантов отвлечься и утешиться едой, множество лавок и столиков, которые хотят вас порадовать. Как Пруфрок в стихотворении Томаса Элиота измеряет свою жизнь ложками с кофе, я могу измерить свою столиками в ресторанах, каждый из которых открыл для меня новый мир. В детстве это были индийские рестораны, где я наблюдала, как мой отец багровел от безумно острого карри. Когда мне исполнилось двадцать, за столиком в Венеции я попробовала невероятно нежное ризотто с морепродуктами. Через годы в памяти всплывает испанский ресторан, где я глотала тапас сквозь слезы, потому что умерла моя бабушка.

Но рост популярности кафе и ресторанов привел и к проблемам. Например, если особые случаи становятся повседневностью, мы уже не так им радуемся.

Группа британских социологов дважды провела исследование о питании вне дома – в 1995 году и затем в 2015-м. В 1995 году большинство опрошенных британцев, которых было больше тысячи, заявили, что поход в кафе или ресторан для них очень особенное событие и они ждут его с нетерпением. Они рассказывали, что их радует и доставляет удовольствие все, что связано с походом в ресторан: компания, еда, чувство, что они участвуют в каком-то нестандартном событии[264]. То есть они признают, что полностью удовлетворены.

Когда опрос повторили в 2015 году, респонденты уже не были так воодушевлены. Через 20 лет многие стали питаться вне дома намного чаще, поэтому стали считать это само собой разумеющимся. И чем больше мы ходим по ресторанам, тем меньше ими наслаждаемся. Чувство чего-то особенного ушло в прошлое.

Также теперь компания стала совершенно необязательной для того, чтобы поесть в кафе или ресторане. За последние десять лет по всему миру главные улицы городов заполнились новыми заведениями общественного питания, представляющими собой смесь фастфуда и ресторана, ориентированные на тех, у кого мало времени. Появились фреш-бары и местечки, где продаются салаты (свекольные или с киноа), и японские заведения правильного питания, которые предлагают все – от суши и салатов до мисо супа. Множество суп-кафе, буррито-кафе и тысячи Starbucks.

Это роскошь, что теперь мы можем выбирать свой рабочий обед среди множества блюд и кухонь народов мира и никто не осудит ваш выбор. Но в этом есть какая-то шаблонность. Такие приемы пищи на ходу стали незапоминающейся обыденностью.

Другая, более серьезная проблема, возникшая как результат роста популярности еды вне дома, – это ее высокая калорийность. Исследование, проведенное в США, выяснило, что всего один прием пищи вне дома в неделю за год складывается в килограмм лишнего веса (134 ккал в день). Но многие люди едят вне дома далеко не один раз в неделю[265].

Как правило, питательная ценность еды, которую готовят в кафе или в ресторане, и домашней – не одинаковая. Анализ, проведенный в 1970-х годах Министерством сельского хозяйства Соединенных Штатов, обнаружил, что приготовленные вне дома блюда содержат меньше витаминов, но больше соли и жира.

В те годы это не имело такого большого значения для рациона американцев, потому что тогда поход в ресторан был все еще редким и дорогим удовольствием. Было бы глупо слишком сильно переживать из-за повышенного содержания калорий в пасте феттуччине альфредо, которую съедали раз в месяц[266].

Но сейчас, когда мы все чаще едим вне дома, это становится серьезной проблемой. Питательные вещества, которые мы получаем из ресторанной пищи, начинают влиять на наш рацион и здоровье. Опрос, проведенный среди примерно 40 тысяч человек в десяти европейских странах, показал, что питание вне дома связано с увеличенным потреблением калорий и сладкого. В этом есть смысл. Когда мы идем в кафе или ресторан, то хотим побаловать себя: мы заказываем и порции побольше, и те блюда, которые нас порадуют. Между тем рестораторы понимают, что если у них не будет наших любимых блюд, то мы променяем их на конкурентов[267].

Нет никаких объективных причин еде в ресторане не быть такой же полезной, как домашней. Но многие западные заведения общественного питания (как фастфуд, так и другие) поддерживают идею, что овощи – это не то, чем можно наслаждаться. Результаты исследования, проведенного The Food Foundation[268] в Британии в 2017 году, показали, что на каждые три ресторанных обеда приходится только полпорции овощей.

Когда я обедаю в ресторане с детьми, то всегда заказываю несколько блюд с зелеными овощами, потому что мы их любим, но официанты порой выражают что-то вроде насмешливого удивления, что мы такие «правильные». Но если мы заказываем овощи в китайском ресторане, то получаем совсем другую реакцию. Вместо того, чтобы подвергать сомнению нашу любовь к овощам, официант обычно советует, что выбрать – бок-чой или кай-лан, добавляя, что у чесночного соуса больше преимуществ, чем у устричного[269].

В каждой человеческой жизни случаются потери и другие печальные события, и чтобы заглушить нашу скорбь (как и порадоваться тем редким моментам, когда все хорошо), не так уж плохо пойти в приятное место: посидеть за столом, за который вы никак не отвечаете, съесть блюда, над которыми для вас потрудились другие. Даже в Библии сказано, что «нет ничего лучше для человека под солнцем, как есть, пить и веселиться». Разница лишь в том, что пиры стали устраивать так часто, что они сами по себе стали причиной наших недугов и болезней.

Обилие недомашней еды так пагубно сказывается на нашем здоровье потому, что большая ее часть – это фастфуд. Примерно половина всех заведений общественного питания в США относятся к быстрому питанию. И здесь посетители сильнее, чем в традиционных ресторанах, чувствуют, что вольны есть, ни на кого не оглядываясь. С помощью франшизы сети быстрого питания распространились по всему миру, и везде, где они появлялись, большинство населения с радостью приветствовало новый вкус современной жизни[270].

Я прочитала книгу Эрика Шлоссера 2002 года «Нация фастфуда», в которой раскрывается правда о том, что стоит за бургерами и картошкой фри, и ужас гигантских скотобоен, где говяжий фарш загрязняется фекалиями. Я посмотрела документальный фильм «Двойная порция» 2004 года, где рассказывается о том, как Сперлок тридцать дней питался только в[271] McDonald’s и приобрел лишних 11 килограммов, склонность к частым переменам в настроении и жировую инфильтрацию печени.

И все же самым вкусным, что я когда-либо ела, был Big Mac, который я купила в Москве. Я побывала там в 1993 году, через пару лет после распада Советского Союза, где ненадолго останавливалась в одной студенческой квартире, кишащей тараканами. Многие российские магазины в то время еще хранили память о коммунистическом прошлом. Вам нужно было отстоять очередь, чтобы купить буханку черного хлеба в магазине с полупустыми полками. Но в McDonald’s на Пушкинской площади, который был открыт в январе 1990-го, царило изобилие. Заведение было заполнено людьми, получающими удовольствие. Они ели то, что хотели, хотя это были лишь бургеры, картошка фри, куриные наггетсы и холодный густой милкшейк.

Но некоторые люди, которые никогда не «слышали зов» гамбургера за 99 центов, презрительно относятся к фастфуду. Они думают, что кафе быстрого обслуживания рассчитаны в основном на не слишком обеспеченное население и их посетители не могут получить столько же удовольствия, как если бы они посетили классический ресторан. По моему опыту, это далеко от правды. Когда вы наслаждаетесь фастфудом, то сидите где-то, не у себя дома, едите хорошо приправленную еду, которую кто-то приготовил для вас – каждый аспект сравним с дегустацией десяти блюд в ресторане с мишленовскими звездами.

Существует достаточно доказательств, что регулярное и частое употребление фастфуда ведет к повышению риска сердечной недостаточности, развитию инсулинорезистентности или диабета второго типа. Никто не поспорит, что в еде из ресторана быстрого питания содержится больше жира и сахара, чем в приготовленной дома. Там меньше овощей, клетчатки, витаминов и молочного. К 2007–2008 годам обычный взрослый американец, который питался фастфудом, получал из этой еды 877 калорий в день[272].

Но это не значит, что каждый страстный поклонник фастфуда обязательно наберет лишний вес или заболеет. Как всегда с питанием, все немного сложнее. Чтобы выявить факторы риска потребления фастфуда, провели несколько исследований. В одном из них обнаружилось, что среди 40 тысяч афроамериканских женщин старше 30 лет за десять лет самые высокие показатели заболеваемостью диабетом второго типа были у тех, кто ел бургеры и жареную курицу чаще, чем дважды в неделю. Средний уровень – у тех, кто регулярно питался жареной рыбой и китайской кухней навынос. И этот показатель не вырос у тех, кто предпочитал мексиканскую еду или пиццу. Думайте, что хотите…[273]

Фастфуд – один из видов выражения неравенства в отношении здоровья, потому что количество ресторанов быстрого питания увеличивается в самых бедных районах, и это тенденция.

Нельзя назвать маленькой проблемой тот факт, что один из трех американских детей теперь ест фастфуд каждый день. И с 1970-х годов этот показатель увеличился в пять раз[274].

Чем ближе к ресторану быстрого питания живет человек, не важно, взрослый это или ребенок, тем вероятнее у него возникнет ожирение. В 2012 году было проведено исследование, которое сравнило вес трех миллионов детей и трех миллионов беременных женщин в США в зависимости от того, насколько близко к заведениям с фастфудом они живут. В ходе научной работы, проведенной под руководством экономиста Джанет Керри из Колумбийского университета, выяснили, что если рестораны быстрого питания находятся ближе, чем 160 метров к школе, то уровень ожирения у детей повысится на 5,2 %. Из всех подобных исследований именно это показало самый яркий пример того, что фастфуд действительно является причиной ожирения (а не просто как-то с этим связан). Но не все так идеально. Керри указала, что для сравнения ей необходимо получить также данные и из американских районов, где рестораны быстрого питания не распространены. Но это сложно сделать, где в Америке такие места?[275]

Но что такое фастфуд? Многие из нас узнают его, если увидят, но все же пока не существует его точного определения. American Heritage Dictionary (Американский словарь по английскому наследию) приводит такой вариант: «недорогая еда, например гамбургеры или жареная курица, которая готовится и подается быстро». Другие определения добавляют еще критерии: короткое меню, самообслуживание, еда подается в одноразовом контейнере или пакете. Но в этом случае невозможно разграничить «фастфуд» и еду из автофургона быстрого питания, в котором продаются домашние вегетарианские тако. Керри и ее коллеги собрали несколько вариантов определения такой еды, но проще всего, по их словам, было бы обратить внимание на десять главных сетей ресторанов быстрого обслуживания. В 2010 году были следующие: «McDonald’s, Subway, Burger King, Pizza Hut, Jack in the Box, Kentucky Fried Chicken, Taco Bell, Domino’s Pizza, Wendy’s и Little Caesar’s». Они отличаются не только тем, что продают увеличенные порции еды с повышенным содержанием рафинированного масла, сахара и углеводов, но и своим агрессивным маркетингом и рекламой.

Маркетинг фастфуда заставляет людей покупать еду, даже если они понимают, что такая продукция не полезна и ее вкус уступает традиционным блюдам. В Таиланде в 2009 году исследователи опросили шестьсот подростков и узнали, что они думают о фастфуде. Более чем три четверти знали, что такое быстрое питание, как жареная курица или бургеры, содержит в себе много калорий и с большей вероятностью вызывает ожирение, чем традиционные тайские блюда с зеленью и калганом.

Кроме этого, им доставляла удовольствие легкость и быстрота, с которой можно было перехватить бургер или газировку на ходу. Эта еда не была такой же полезной и даже такой же вкусной, как та, на которой они выросли, но она была для них максимально удобной.

Появление фастфуда изменило наше пищевое поведение, и не важно, ходите вы в McDonald’s или нет, потому что большинство потребителей теперь требуют такого же уровня удобства от всего, что едят. Многие из нас, кажется, теперь хотят, чтобы еда возникала как по волшебству, прямо из воздуха.

«Самое странное, что вы никогда не увидите своего руководителя. Это просто приложение без имени и лица». Летом 2017-го я обсуждаю с Заком, 18-летним британцем, его подработку, которую он совмещает с подготовкой к выпускным экзаменам в кембриджском колледже. Мы живем с ним рядом в этом университетском городе. Зак один из тридцати тысяч курьеров, которые по всему миру работают в Deliveroo. Эта компания с февраля 2013 года доставляет горячую еду из ресторанов на велосипеде или скутере прямо домой через несколько минут после того, как вы оформите заказ со смартфона. К сентябрю 2017-го стоимость Deliveroo оценивалась более чем в 2 миллиарда долларов. Компания работала в 150 городах в 12 странах[276].

Еще совсем недавно попросить кого-нибудь привезти стейк с картошкой фри в беарнском соусе на велосипеде казалось бы проявлением неслыханной роскоши. Сейчас, по крайней мере для городских жителей, это стало абсолютно нормально. Каждый вечер по улицам Кембриджа разъезжает столько курьеров из Deliveroo, что даже не верится, что пару лет назад здесь не было ни одного.

Словно синие черепахи, они едут на велосипедах с рюкзаками, в которых перевозятся тайская лапша, свиные ребрышки и много-много порций картошки фри. Каждый вечер пятницы Зак хорошенько подкрепляется большой порцией пасты и подогретым замороженным куриным бургером, пристегивает свой громадный бирюзовый терморюкзак и забирается за велосипед.

Он ездит по всему городу, стараясь крутить педали как можно быстрее, потому что ему платят за каждую доставку. («Родители волнуются за меня, потому что я всегда на дороге».) За обычную пятничную ночную смену он может развести все что угодно: хоть китайскую кухню для банкета на восьмерых, хоть одно блюдо из мексиканского ресторана для студента, который слишком занят написанием эссе, чтобы готовить. «Однажды я доставил один буррито и 12 бутылок пива Corona для одного клиента».

Как и все друзья-ровесники Зака, он не только работает в Deliveroo, но и сам является клиентом. Он говорит, что эта работа приносит ему достаточно денег, чтобы провести время со своей девушкой в субботу вечером. Но, скорее всего, они дома будут смотреть сериал от Netflix и закажут ужин с помощью того же Deliveroo. «Пока мы едим, то смотрим реалити-шоу, а потом еще фильм». Зак, который скоро будет изучать науку в университете, шутит по поводу своих денежных операций: «приход с Deliveroo, расход в Deliveroo».

За невероятно короткий промежуток времени Deliveroo – и его американские аналоги, такие как Seamless и UberEATS – произвели очередную революцию в еде. Это в высшей степени трапеза без обязательств. Если у вас установлено приложение и есть деньги, то для вас открыты все виды ресторанов города, и неважно, где вы сейчас находитесь – на диване, в офисе, в студенческом общежитии – везде! Да, раньше тоже существовала курьерская доставка, но лишь для конкретных блюд, а именно для пиццы. Этим с 1960-х занимались Domino’s и другие компании. Только за 2016 год потребители в США потратили 10 миллиардов на доставку пиццы. Но Seamless и Deliveroo вывели эту идею на новый уровень: они взяли удобство доставки пиццы и распространили его на рестораны всех видов: от французских бистро до японских суши-баров, от заведений с громким именем до маленьких частных кафе – и на каждый прием пищи. К 2016 году расходы их клиентов на доставку составляли приблизительно 7 % доходов ресторанов в США[277].

Для маленьких семейных ресторанов сервисы доставки стали своеобразным спасательным кругом. Один владелец небольшой сети индийских ресторанов в английском Бристоле рассказал мне, что оборот продаж значительно увеличился с того момента, когда он решил сотрудничать с Deliveroo, потому что это приложение позволяет готовить для тех клиентов, которые никогда бы не стали заходить к ним.

Но существует и иное мнение.

Делая заказ на доставку, потребители реже покупают напитки, а рестораны при этом теряют прибыль. С ростом популярности приложений для доставки еды рестораны, в которых раньше кипела жизнь, теперь пустуют в обеденное время[278].

Приложения для доставки еды поменяли наш взгляд на питание вне дома. Теперь рестораны вдруг сами стали приходить к нам, избавив от всех препятствий и сложностей, связанных с походом куда-нибудь, чтобы поесть. Это как обслуживание номеров, которое никогда не заканчивается. Зак, младший в семье, заметил, что старшие братья в его возрасте проводили выходные (и питались) совершенно по-другому, хотя это было совсем недавно, в начале 2010-х.

Один из братьев старше Зака всего на четыре года, но если сравнивать их питание, кажется, будто они принадлежат разным поколениям. Его брат все выходные проводил на вечеринках и в клубах, и о еде вспоминал в последнюю очередь, уже по пути домой. Зак же видит, что его досуг крутится вокруг еды, а не прогулок и развлечений вне дома. «Я не знаю, что бы я делал все выходные, если бы не было Deliveroo».

Все уже привыкли, что продовольственная система стала удобной для потребителей, но Deliveroo довела эту идею до крайности. Первый раз, когда моя семья из пяти человек попробовала доставку еды (мы заказали японскую кухню из Wagamama), то не могли поверить, что так просто можно собрать и довезти этот набор из разных блюд. Каждая порция лапши удон или супа рамен была упакована в большую, блестящую, черную пластиковую глубокую тарелку с крышкой. Как подтверждает Зак, вся тара для еды в Deliveroo «исполинских размеров». Он признает, что очень сложно все уместить в рюкзак, не разлив: «Это как игра в Тетрис!»

Многие из нас едят теперь так, словно никого нет рядом. Хотя в прошлом трапеза была безусловно социальным актом. Seamless и Deliveroo – противоположность старым нормам.

В 2016 году один лондонский курьер из Deliveroo рассказал The Guardian, что иногда попадаются заказы «за гранью понимания», например привезти один блинчик с нутеллой из ресторана и «доставить прямо на чей-то рабочий стол в Лондонский Сити. В подобные моменты я думаю: что вообще происходит? Вообще-то рабовладельческий строй давно закончился». Он говорит, что когда доставляет заказ, то «многие просто забирают свою еду молча». Зак пожаловался, что как-то у него 40 заказов подряд не было чаевых. По его опыту, если люди и оставляют на чай, то 50–60 пенсов. Для студентов, таких как Зак, которые лишь немного подрабатывают, это не слишком большая проблема, но многие курьеры заняты полный день и им надо кормить семьи. Они – лишь часть новой «экономики свободного заработка», в которой для миллионов трудящихся не существует системы социальной защиты и дополнительных вознаграждений, которые покрыли бы все издержки занятости «по требованию»[279].

Deliveroo – последнее на данный момент звено в длинной цепочке изменений того, как добывается еда. Покупка и продажа еды раньше была связана с ежедневным взаимодействием с другими людьми. Сейчас же требуется только определиться с брендом и сделать несколько кликов на компьютере – никакого зрительного контакта. Сама покупка продуктов (раньше такое публичное и социальное явление) теперь стала анонимной. Используя сервис онлайн-покупки продуктов, вы можете выбирать что хотите, не думая, что кто-то наблюдает и осуждает ваше решение. Предыдущие поколения не только восприняли бы это как бескрайную свободу, но и были бы шокированы.

Супермаркеты стали нашей любовью с первого взгляда, и на то было множество причин: простота, огромный выбор, продукты есть в продаже всегда, независимо от времени года, иллюзия экономии времени (ведь можно везти тележку слегка быстрее).

Их формат позволяет нам брать товары с полки самостоятельно, без помощи продавца или владельца лавки. Впервые мы стали покупать продукты без лишних взглядов, только нам известно содержимое нашей корзины. Или просто так кажется.

Внезапно и повсеместно на смену маленьким частным продуктовым магазинчикам пришли огромные предприятия розничной торговли. В 1956 году, например, во всем Пуэрто-Рико было только тринадцать продуктовых магазинов, которые можно было назвать supermercado, то есть супермаркетами. К 1998 году их число на острове достигло 441. То же самое произошло практически везде, когда крупные сети супермаркетов, типа Wal-Mart, стали распространяться по миру. В Великобритании 75 % всех продовольственных покупок приходится только на четыре сети супермаркетов[280].

В супермаркете еще сильнее, чем в ресторане, возникает иллюзия, что мы совершенно свободно выбираем продукты. Как точно подобранное описание в меню, направляющее нас сделать конкретной выбор, все устройство супермаркета навязывает нам решения еще агрессивнее, только более завуалированными методами.

В супермаркете, где мы не видим живых продавцов, с которыми могли бы поговорить, эти яркие коробки и банки стали «молчаливыми торговыми представителями». Именно с появлением супермаркетов мы стали выбирать товары не из-за их качеств, а глядя на их дизайн и читая громкие обещания на упаковках, придуманные маркетологами.

Мы рассуждаем о выборе «хороших» и «плохих» продуктов, но многие решения уже приняты за нас, еще до того, как мы вошли в супермаркет. Доказано, что огромное значение на наш рацион и здоровье оказывает место, где мы покупаем продукты. Малообеспеченные потребители часто страдают от того, что живут далеко от супермаркета или большого продуктового магазина (дальше полутора километров). В 2011 году 23,5 миллиона американцев жили в подобной «продовольственной пустыне». Но существуют и «продовольственные болота». Многие американцы с низкими доходами живут в районах, где еду можно купить на каждом углу, только в основном вредную. Очень маленькие супермаркеты, в которых не продают овощи, плохи для здоровья, но и очень большие тоже не несут в себе ничего хорошего, потому что там мы покупаем больше продуктов, чем необходимо. Результаты исследований, проведенных во Франции и Австралии, показали, что чем крупнее супермаркет, тем выше уровень ожирения среди его постоянных покупателей[281].

Даже если вы считаете, что совершенно свободны в выборе продуктов в супермаркете, то не следует забывать, что вы пришли туда уже со сформированным желанием приобрести конкретные товары. Некоторые группы населения подвергаются более сильной обработке, чем другие. В США маркетинг продовольственных товаров отличается жестким расизмом.

Маркетологи продовольственных компаний знают, что телевизионная реклама газированных напитков и хлопьев с участием чернокожих и испаноговорящих актеров окажет непропорционально большое влияние на лояльность к бренду. Это происходит потому, что представители этих этнических групп гораздо реже видят себя в СМИ, чем белокожее население[282].

Раскладка товаров в обычном супермаркете организована таким образом, чтобы поощрять потребление – даже чрезмерное потребление – снеков с высоким содержанием сахара и жира. Большинство промоакций проводятся именно для высокопереработанных, а не натуральных продуктов. В Китае 80 % всех упакованных и переработанных продуктов питания приобретается именно в супермаркетах. Это происходит частично потому, что доход от свежих продуктов для магазинов просто крошечный – 1–2 %. И это больший риск, потому что они распродаются медленно и могут испортиться и, как говорят в торговле, подлежат списанию. У сладких хлопьев для завтрака намного меньше списаний, чем у листьев салата, потому что срок их хранения намного дольше[283].

Голод в современном городе – это не похлебка с горбушкой хлеба, как было в викторианскую эпоху. Это консервированные томаты. Унылым дождливым днем за несколько недель до Рождества 2017 года я встречаюсь с Джонатаном Эде, директором Банка продовольствия в Кембридже. Этот город – один из богатейших в Британии, но и в нем высок уровень экономического неравенства[292]. Здесь на общем фоне нищету можно не заметить. Если вы принадлежите к классу людей, заказывающих еду в Deliveroo, то, скорее всего, не поймете того, кто вынужден жить на пособия в домах для малоимущих.

После кризиса 2007–2008 годов во всем мире выросло количество людей, обращающихся за продовольственной помощью в благотворительные продуктовые банки или пункты раздачи продуктов питания, как их называют в США. По всей Европе распространились организации, которые предлагают бесплатные или субсидированные продукты голодающим. Они есть даже в богатых странах. Устройство этих организаций отличается не только в разных странах, но и в разных городах. Некоторые продуктовые банки существуют за счет пожертвований частных лиц, в другие продовольствие поступает из излишков с местных ферм, супермаркетов или производителей. Одни организованы по типу складов, на которых собирают ингредиенты для бесплатных столовых. Другие, например Кембриджский банк продовольствия, как и те, что в Великобритании, выдают пакеты и коробки с продуктами напрямую голодающим. Вне зависимости от устройства причина появления этих банков одна – огромное число людей не имеют достаточно средств, чтобы прокормить себя, несмотря на то, что развитые богатые города полны ресторанами, кафе, кулинариями и пиццериями.

В самой богатой стране Европы, Германии, пункты выдачи продуктов питания помогают полутора миллионам человек. В очереди в эту организацию в Берлине стоят одинокие родители, люди, живущие на социальное пособие, с низкой заработной платой, пенсионеры, дети и беженцы. Многих из них не коснулось процветание Германии, даже тех, кто занят полный рабочий день. Примерно пятая часть населения этой страны сказали, что их волнует нищета, и около 5,6 % официально признаны «бедными».

То же наблюдается во всех больших городах мира. «Продовольственные банки – совершенно новое явление», – написала Джоанна Бигс в статье для London Review of Books в 2013 году. Количество людей, обращающихся в продовольственные банки в Великобритании, выросло с 70 тысяч в 2011 году до 347 тысяч в 2013-м. Сейчас это самый показательный пример существующего неравенства в отношении питания: пока одни едва могут позволить себе основные продукты, другие пускают деньги на ветер, покупая крайне дорогие дизайнерские снеки, органическую чернику и семена чиа. В банке продовольствия одного из самых престижных районов Лондона, Кенсингтона и Челси, по описанию Биг, можно встретить пожертвование в виде «икры, листового чая Orange Pekoe в замшевом мешочке с кисточками и упаковки размером с дамскую сумочку шоколада Green and Blacks». Для благотворителей продукты, даже элитные, стали настолько доступными и дешевыми, что баночка икры может запросто заваляться на кухне. Для тех, кто принимает пожертвования, еда стала настолько дорогой, что они будут рады даже картофелю[293].

«Часто мы видим людей, оказавшихся в отчаянном положении», – говорит Джонатан Эде в Кембриджском банке продовольствия. Например, женщине, чей муж внезапно потерял работу, теперь приходится растягивать 40 фунтов на целый месяц, чтобы прокормить семью из четырех человек. Мы идем на продуктовый склад, и Эде показывает мне, где сортируют и упаковывают все пожертвования. Я вижу множество коробок с консервированными помидорами и томатной пастой в банках, полные полки макарон. Типичная коробка еды для семьи из четырех человек будет включать в себя упаковку хлопьев, консервированный суп, консервированные помидоры, консервированные овощи, консервированную ветчину, растительное масло, баночку растворимого кофе, ультрапастеризованное молоко, соль, перец, консервированные фрукты, соус для пасты и макароны. Эде говорит, что далеко не все, кто обращается в их банк, умеют готовить, но, по его опыту, пасту с томатным соусом может сделать любой.

В Великобритании такой вид продовольственных банков существует только с 2000 года, когда The Trussell Trust был открыт в Солсбери. По состоянию на 2017 год, христианская благотворительная организация Trussell Trust запустила сеть из более чем четырехсот продовольственных банков, где раздают продовольствие на трехдневный срок тем, кто может доказать, что он нуждается[294]. Продукты предоставляются в качестве пожертвования представителями общественности и предприятиями розничной торговли.

Что они ничего не делают для исправления основных причин, таких как низкооплачиваемая и небезопасная работа и изменения в системе соцобеспечения, заставляющих людей нуждаться в бесплатных продуктах питания.

Эде говорит, что прекрасно знает о неравенстве между теми, кто выдает продукты в продовольственном банке, и теми, кто их получает. «Люди, которые сюда приходят, находятся в позиции слабого, а те, кто раздает продукты, – сильного». Он говорит, что волонтеры делают все, чтобы их посетители (а среди них много детей) чувствовали, что им рады и их уважают. Но также он представляет, как должно быть морально тяжело тем, кто первый раз обращается в продовольственный банк.

Человек, который решился прийти в продовольственный банк, вынужден питаться лишь тем, что для него выбрали другие, нравится ему это или нет. Как будто снова наступили военные годы и выдают пайки с консервированной тушенкой. Если кому-то действительно не нравится, что лежит в его коробке, то он может вернуть этот продукт, взамен выбрав что-то со «стола с остатками». Там лежит то, что Эде называет «странные штуки», например баночки паштета, непонятные рыбные консервы, оливки, разнообразные соленья, которые кто-то, видимо, нашел у себя дома в дальнем углу кухонного ящика. Жестоко, что для кого-то выбор еды сводится к копанию на таком столе. Учитывая, насколько высока в них потребность, я рада, что продовольственные банки существуют, но я не могу без ужаса думать об этом этапе в истории нашего питания. Как уживаются в одном городе люди, настолько богатые, что могут заказать любое блюдо любой кухни мира и им его тут же доставят на велосипеде, и другие, настолько бедные, что благодарны даже за бесплатную банку консервированных томатов?

Всегда были те, кому приходилось ложиться спать с пустым желудком. Но сегодня так много голодающих в изобилующих едой городах. Проблема голода касается людей и безработных, и занятых полный рабочий день. И она никогда не сводится к простому отсутствию еды. Вопрос стоит также о нехватке социальных ресурсов и о семьях, которые живут на минимальную зарплату и не могут позволить себе отапливать дом и оплачивать счета.

Продовольственный банк и пункты выдачи продуктов – полная противоположность онлайн-магазинам с продуктами. В мире с бесконечным выбором продуктов люди, которые обращаются в банки продовольствия, вынуждены брать продукты в общественных местах, где они почти ничего не решают и не могут контролировать свой рацион. В пищевой культуре натуральной еды и новых вкусов пища малоимущих часто состоит из консервов и соусов промышленного производства, а основная часть пожертвований – это ультрапереработанные продукты. Вспомним, что большинство из нас уже и так ест их слишком много. Многие американцы – клиенты банков продовольствия – страдают от диабета второго типа и ожирения, так что капкейки Hostess и сладкая газировка – не самая лучшая благотворительная помощь.

В последние несколько лет появилось движение за пересмотр продуктов для нуждающихся. Главная его идея в том, что еда для малоимущих тоже должна быть полезной. В 2016 году продовольственный банк Capital Area в Вашингтоне сообщил, что больше не принимает в качестве пожертвований сладости, например конфеты и газированные напитки[295]. Feeding America, крупнейшая сеть пунктов выдачи продовольствия в США, поставила перед собой цель сделать 70 % продовольствия состоящими из «вдохновляющих продуктов», таких как фрукты, овощи и цельнозерновые.

Но продовольственные банки – не единственная мера помощи голодающим. Существуют также «социальные супермаркеты» (общественные продуктовые с низкими ценами) и «продуктовые хабы». Подобные организации снова сделали покупку продуктов социальным актом.

Здесь отсутствует коммерческая составляющая. Продуктовые хабы – прообраз того, как должен выглядеть продуктовый магазин, созданный не для того, чтобы развлечь потребителя или извлечь из него максимум дохода, а просто чтобы накормить. Пример этих организаций помогает увидеть, насколько редко мы стали ощущать, что о нас заботятся. И когда мы выбираем продукты, то хотим вспомнить, как кормили нас родители.

В 2016 году в Нью-Йорке выделили 20 миллионов долларов на новый Greenmarket Regional Hub[296], чтобы организовать поставки продукции местных фермеров для общественных программ и учреждений. Среди пользователей этого продовольственного хаба были пожилые люди из Lennox Hill Neighbourhood House, центра для престарелых, которые платили 1,5 доллара за обед из натуральных овощей. Антонио Пересу, служащему отеля на пенсии, благодаря продуктовому хабу Нью-Йорка удалось попробовать кабачок впервые в возрасте 71 года. «Очень приятный вкус!» – сказал он журналистам из New York Times[297]. Ценность подобной трапезы выходит далеко за рамки простого утоления голода. К людям проявили уважение и заботу, порадовали их – это же чувствует и тот, кто ужинает в кафе или ресторане.

Система питания в современном мире полна несоответствий. Мы слишком много говорим о еде как о развлечении и слишком мало – как о базовой человеческой потребности. Позволить себе питаться продуктами достойного качества, предпочтительно в компании, – это не дополнительная опция. Каждый человек заслуживает еды достойного качества. Миллионы людей сегодня живут и питаются в мире невероятного изобилия, но мы еще не придумали, как сделать так, чтобы это изобилие коснулось всех. Возможно, правильное питание – это уже не обязанность, но и не значит, что это не должно быть правом.

В 1903 году в упаковке с карандашами Crayola было всего восемь цветов: черный, коричневый, желтый, красный, оранжевый, синий, фиолетовый и зеленый. Ребенок был ограничен восемью цветами, и выбрать необходимый карандаш для картинки было простой задачей. Хотите нарисовать солнце – берите желтый. Легко. Но был и недостаток: с таким скудным набором цветов невозможно изобразить какие-то вещи, которые хочется ребенку. Небо могло быть только синим вечерним или черным как ночь, а единственный способ нарисовать облако – оставить место на листе пустым.

В 1935 году произошло нечто невероятное. Количество карандашей в пачке удвоилось и достигло шестнадцати, добавились такие модные новинки, как розовый и белый. Возможности в рисовании расширились, но на этом развитие не остановилось. В 1949 году, после войны, число цветов неожиданно выросло до 48 за счет разных оттенков основных цветов. К 2010 году карандашей в упаковке Crayola насчитывалось уже 120, и цифра продолжает расти. На момент написания этой книги в самой большой коробке было 152 карандаша, среди которых совсем ненужные в прошлом неоново-оранжевый, гламурный розовый и цвет серого волка. Как должен малыш ориентироваться в этом изобилии и какой желтый ему выбрать, чтобы нарисовать солнце?

Возможность выбора не всегда делает нас свободными. Иногда она заставляет нас столбенеть в нерешительности – лично я сталкиваюсь с этим, когда листаю в ресторане слишком длинное меню. В эти моменты у меня появляется чувство, что на каком бы варианте я не остановилась, то буду жалеть об этом через пять минут, когда увижу, как более красивое и вкусное блюдо приносят на соседний столик. И я хочу, чтобы кто-то более сильный и мудрый решил все за меня.

В супермаркете я испытываю другое чувство. Во мне иногда всплывает забытая привычка к компульсивному перееданию, и тогда хочется съесть все, что я вижу на магазинных полках. Ходить по супермаркету в поиске того, что нужно, значит постоянно в чем-то себе отказывать. «Не это, не это, не это, не это… вот это!» Для нашего мозга это очень утомительный процесс – отвергнуть множество вариантов, прежде чем найти единственный необходимый.

В сравнении с 200 товарами, которые продавались в первых магазинах самообслуживания King Kullen 1930-х, в обычном западном супермаркете сейчас представлены 40 тысяч позиций – ненужного масштаба ассортимент, который вызывает лишнюю тревогу. Это изобилие – последствие эволюции питания. И они никогда больше не голодали. Для потребителей (хотя, возможно, не для самих магазинов), идеальное число товаров примерно где-то между 200 и 40 000. Но где именно проходит черта и кто проведет ее для нас? Психолог Барри Шварц создал термин «парадокс выбора», описывая тот факт, что когда вариантов больше, это делает нас менее счастливыми, а не наоборот. Исследования показывают, что когда потребителям предлагают несколько видов джема, они в конечном итоге будут довольны вкусом выбранного варианта, чем когда им предлагают больший ассортимент[298].

«Ребенку, у которого есть коробка с 48 карандашами, уже никогда не будет достаточно восьми», – написала Анджела Палмер в 2017 году в своем эссе о том, как безумно изменилось наше представление о «нужных вещах» в условиях современного мира. «Или, возможно, – добавляет она, – они не знают, как попросить сделать поменьше в мире изобилия»[299].

Одна из самых удивительных перемен в нашей современной пищевой культуре заключается в том, что многие из нас действительно вдруг стали желать меньшего: чтобы несколько из уже доступных нам цветов вернули назад в коробку. Вот пример этой тенденции: рост популярности продуктовых магазинов-дискаунтеров, таких как Lidl и Aldi в Европе и Trader Joe’s (которые принадлежат Aldi) в США. Но Trader Joe’s и Aldi совсем не похожи. Aldi позиционирует себя как экономичный супермаркет с низкими ценами, а Trader Joe’s специализируется на натуральных и полезных для здоровья продуктах питания, таких как Take a Hike Trek Mix и подсолнечное масло.

Объединяет эти магазины то, что у них в продаже лишь часть того, что можно найти в обычном супермаркете. В ассортименте Lidl и Aldi число позиций может варьироваться от 1400 до 3500, а в Trader Joe’s – около 4000. Многие из этих товаров продаются под собственными брендами торговых сетей, поэтому вам не придется тратить время на то, чтобы мучительно обдумывать, в какой из двух марок консервированных томатов больше достоинств. Как написал один гуру маркетинга в своем блоге о Trader Joe’s: «Здесь вы не найдете ненужных или путающих вариантов, из которых приходится выбирать!»[300]

Тем временем некоторые потребители нашли свой способ сузить вариативность предложений в сфере питания. Каждый ресторатор, с которым я разговаривала, сообщил мне, что за последние пару лет появилось очень много посетителей, которые просят приготовить блюдо в соответствии с определенной строгой диетой. Руководитель кейтеринга в одном британском университете рассказал мне, что всего несколько лет назад, когда они занимались подготовкой торжественного ужина на двести человек, то ожидали около шести особых запросов. Сейчас же, по его словам, половина всех посетителей просят приготовить им что-то особое. Более того, многие из этих запросов стали сложнее и специфичнее. Просьбы сейчас стали примерно такие: «вегетарианское и морепродукты», «только мясо, если оно натуральное».

Сидят на особых диетах теперь не только те, кто страдает от угрожающих жизни пищевых аллергий, например целиакии или аллергии на арахис, хотя они тоже по невыясненным причинам стали более распространены среди населения мира.

С 2009 по 2015 год общемировые продажи заменителей молока, таких как миндальное или овсяное молоко, практически удвоились, и к 2016 году составляли 21 миллиард долларов[301].

Я все еще употребляю коровье молоко в пищу, но знаю многих людей, которые предпочитают миндальное. Некоторым нравится вкус, другие чувствуют, что оно лучше для пищеварения, третьи не хотят поддерживать молочную индустрию. Но любопытно, что эта новая мода на растительное молоко в некотором смысле возвращение к прошлому, когда ритм жизни включал в себя не только пиры, но и посты. Миндальное молоко на самом деле не новинка. В поздней средневековой Европе кремовые ореховые жидкости использовали в постные дни, когда все животные продукты, в том числе молоко и яйца, были исключены из пищи. Средневековые повара готовили не только миндальное молоко, но и масло из него, и даже сыр.

Один из самых популярных сейчас экспериментов с питанием – периодическое голодание. Некоторые используют их для того, чтобы сбросить вес, другие – потому что считают, что такая практика делает их более энергичными и позволяет лучше концентрироваться. У меня есть подруга, которая не ест ничего с вечера воскресенья до вечера понедельника каждую неделю и утверждает, что так она себя чувствует гораздо лучше. Другой вид современного рациона – это кето-диета, которая подразумевает отказ почти от всех углеводов и употребление большого количества жиров (таких как кокосовое масло, сливочное масло, животные жиры), яиц, рыбы, мяса и овощей. В результате организм начинает получать энергию из жира (кетонов) и запускается процесс, называемый кетоз.

Критикуют такой режим питания за то, что рацион крайне ограничен. Но, возможно, те, кому эта диета по душе, того и хотят. Современное питание без ограничений может показаться страшным сном[302].

По данным Google, с 2015 по 2016 год намного выросло количество поисковых запросов в интернете о различных диетических ограничениях – от религиозных норм до пищевой непереносимости. Кроме всего прочего, люди искали «халяльное мясо», «молоко без лактозы», «лучшие коктейли для потери веса», «веганские макароны с сыром» и «в киноа нет глютена?»[303].

В мире с сорока тысяч вариантов выбора продуктов старый добрый совет «есть всего понемногу» уже не работает. Это очевидный знак, что людям надоели эти абсолютно бесплатные добавки, скрытые сахара, диабет второго типа и перевод продуктов. За последние пять лет миллионы потребителей отказались от множества привычных продуктов и блюд и придумали свои правила питания. Это дарит надежду, что изменения в питании – хотя бы для части человечества – идут в более здоровом направлении, к более осознанному подходу к еде и возвращению к овощам. С другой стороны, некоторые из новых правил питания, которые мы сами себе придумали, еще более экстремальны и несбалансированы, чем та система, которую мы стремимся заменить.

Вегетарианство, в том числе веганство, – одна из главных тенденций в питании сегодня. Ни с того ни с сего люди начали употреблять в пищу «основные блюда из овощей», такие как «стейки» из цветной капусты или жареный сельдерей, приготовленный до пикантной мягкости в духовке и нарезанный в виде говяжьих ребрышек.

В больших и богатых городах все еще преобладают мясоеды, но вегетарианский рацион становится популярным так же быстро, как растет листовой салат, особенно среди молодежи и тех, кто следит за здоровьем.

Если четвертая стадия развития питания была связана с огромным увеличением потребления мяса, то следующий этап – можно хотя бы на это надеяться – будет заключаться в возврате к растительной пище. С 1994 по 2011 год число вегетарианцев в США почти удвоилось и достигло семи миллионов человек. Еще более удивителен тот факт, что треть всех американских вегетарианцев – веганы, воздерживающиеся не только от мяса, но и от других животных продуктов, даже коровьего молока и меда. В Великобритании число людей, которые назвали себя веганами, увеличилось на 350 % с 2006 года: со 150 до 542 тысяч (на 2017 год). Внезапно наши магазины заполнились растительными продуктами, которые мы себе раньше и представить не могли, например кокосовый йогурт и даже соевый «кальмар», по текстуре напоминающий жареные морепродукты[304].

В 1990-х, во времена моего студенчества, я была знакома с некоторыми вегетарианцами и веганами. Им приходилось есть то, что им не нравится, из-за этических соображений. Это мог быть сухой ореховый пирог и черный кофе, потому что редко в каком кафе предлагали соевое молоко. В меню ресторанов было какое-то одно блюдо без мяса, неинтересное, без специй, скорее всего, с сыром, или не было вегетарианских блюд вовсе, и моим друзьям-вегетарианцам приходилось просто заказывать пару гарниров. Веганство в 1990-х нельзя было назвать полезным рационом, потому что в реальности оно означало картошку фри и оливки.

Новое современное веганство – совсем другое дело. Если поговорить с шеф-поварами, становится ясно, что овощи сейчас становятся объектом желания как никогда раньше. Трапеза, организованная вокруг мяса, многим кажется скучной, неэкологичной и расточительной.

В марте 2018 года я встретилась с Алексом Рушмером, тридцатилетним шеф-поваром из Кембриджа, который находился в процессе реализации своей идеи создания «овощного» ресторана. Мы сидели в хипстерского вида кафе, где можно заказать на поздний завтрак кукурузный хлеб с маринованным перцем, нашинкованную морковь, политое соком лайма пюре авокадо. «Отношение к овощам меняется, и очень быстро», – рассказывает Рушмер. Хотя он сам не вегетарианец, но считает, что приготовление блюд с большим содержанием овощей – ответ на несколько негативных аспектов в отношении современного питания, о которых он давно размышляет. Например, нерациональность производства мяса и вредные последствия для здоровья от современного западного рациона. Цена – другая причина, по которой Рушмер не готовит мясо часто, особенно дома, для себя и своей жены. «Наша обычная трапеза – это что-то вроде вегетарианского дала из чечевицы», – комментирует он. Тем более что мясо в полтора раза дороже. «И дал – это так вкусно».

Я поражена идее, что меньшее употребление мяса стало самым простым способом уменьшить выбор, который предоставляет нам обычный супермаркет. Как написал антрополог Ричард Врангам, в социуме, где еды жестко не хватает, мясо приравнивается к счастью, но в богатых обществах меньшее употребление мяса не должно рассматриваться как лишение[305].

Для себя я решила, что лучший вариант в современном мире изобилия – употреблять больше вегетарианских блюд, но не исключать полностью мясо. Такой подход успокаивает мой перегруженный работой мозг, позволяет обращать больше внимания на вкус и текстуру продуктов и замечать, как сменяют друг друга времена года. Теперь, когда я стараюсь готовить в основном вегетарианские блюда, то при выборе продуктов уже не так страдаю от мучительных мыслей: достаточно ли здоровое и полноценное питание у моей семьи, достаточно ли мы употребляем овощей. Правда, я все еще переживаю, захочет ли есть вегетарианскую еду мой привередливый младший ребенок, который любит мясо, но это уже другой вопрос.

«Покупайте только самое дорогое мясо, которое можете себе позволить, лучше всего от тех животных, которые питались подножным кормом» – основная мысль экспертов по этике питания. Но они не объясняют, где мы возьмем это соответствующее моральным нормам мясо от гуляющих по полям животных, когда после долгого рабочего дня забегаем в ближайший магазин в поисках того, что можно быстро приготовить на ужин. Да, это правда, что есть огромная разница – во вкусе, в питательной ценности и в целом в отношении к фермерству – между мясом от животного, которое спокойно росло, свободно двигалось, хорошо питалось, и того, кого кормили только зерном и держали взаперти в темном помещении. Очевидно, что если мы будем тратить деньги на мясо более высокого качества, это будет лучше для людей, земли и животных.

Как и все, что связано с современной продовольственной системой, производство мяса требует незамедлительных реформ.

Но называть этот подход «этическим» неправильно, потому что он за пределами бюджета – в том числе временно́го – большинства потребителей в мире.

Я выбрала компромиссное решение – сделать мясо минимальной частью обычного питания в нашей семье, но не отказываться от него полностью. Это стало несложно, потому что в последние годы появилось множество рецептов очень вкусных и интересных вегетарианских блюд. Совершенно не требуется мясо для обеда из фалафеля с зеленью, пряного хумуса, теплых лепешек, сочных черных оливок и маринованной редьки. Но все же в выходные я приготовлю пирог с курицей или карри из ягненка. Некоторые называют такой подход «флекситарианством» или нестрогим вегетарианством. Для меня это просто способ как-то отрегулировать нашу полную потребительства жизнь.

Вегетарианство сейчас претерпевает изменения, потому что блюда из растительной пищи едят и невегетарианцы, такие как я.

Для тех, кому не очень нравится чечевица, появилось множество заменителей мяса, которые на вкус странно похожи на мясо настоящее или, по крайней мере, на настоящие мясопродукты. В 2015 году я посетила парк развлечений в Филадельфии с моей сестрой-вегетарианкой и ее тремя детьми. Мы купили несколько бургеров: одни с мясом, другие без. Моя сестра откусила свой и сразу выплюнула, потому что ей показалось, что я дала ей не тот – так сильно он был похож на мясной.

В некоторых городах, например в Берлине, сейчас открылись веганские «мясные лавки», где вы можете приобрести всевозможное ненастоящее «мясо»: от колбас из растительной пищи до «гуляша без говядины» и «шаурмы без курицы».

По прогнозам, через несколько лет в магазинах появится «мясо из пробирки» (или искусственное мясо): его культивируют в лаборатории из клеток, никакой жестокости по отношению к животным.

Но в то же время бургеры на основе растительной пищи стали настолько точно имитировать мясо, что бывает трудно почувствовать разницу. Не так давно свекла воспринималась в английской культуре как что-то ужасное, а сейчас молодежь полюбила веганские бургеры, которые «кровоточат» бордовым свекольным соком. The Impossible Burger[306] – который пользуется поддержкой, например, Билла Гейтса – по достаточно жесткой текстуре и вкраплениям «жира» из кокоса, смешанного с картофелем, напоминает говяжье мясо. У The Impossible Burger поджаристая корочка и даже капельки «крови», как у настоящего говяжьего фарша, хотя до сих пор не ясно, убедит ли он миллиарды мясоедов в мире отказаться от говядины. Отзывы о вкусе The Impossible Burger были в значительной степени положительными. В 2016 году журналистка Линетт Лопес, освещающая сферу бизнеса, отметила, что The Impossible Burger был очень хорош, хотя для нее в большей степени это «не вкус говяжьего мяса… Больше он похож на напоминание о том, что коровы где-то существуют»[307].

Есть бесчисленное количество причин, почему стоит есть меньше мяса или вовсе отказаться от него. Одни люди принимают такое решение из-за здоровья, другие – потому что шокированы отношением к животным в мясной индустрии. С 2015 года на потоковом мультимедиа-сервисе Netflix вышла серия спорных провеганских документальных фильмов, которые заставили многих молодых людей исключить из своего рациона продукты животного происхождения. Я разговаривала с двадцатилетним молодым человеком, который рассказал, что он и его девушка стали веганами за одну ночь после просмотра фильма о том, как обращаются с животными в мясной и молочной промышленности. Еще накануне он обожал мясо до такой степени, что иногда даже ел сырой фарш прямо из пачки. На следующее утро он не стал есть ни яичную лапшу, ни мед. Он сказал, что не было дня, когда он не скучал бы по бекону, и, так как серьезно занимается бегом, часто испытывает чувство голода. Поэтому у него всегда с собой сэндвич с вареньем или хумусом. Учитывая все, что он теперь знает о мясе, он решил больше не рассматривать его в качестве продукта питания. Судя по количеству разнообразных вегетарианских блюд, появляющихся в кафе, и даже полностью вегетарианских ресторанов, он не одинок.

Во многих отношениях новый вид веганства выглядит как намек на то, что изменения в рационе людей идут в правильную сторону. Но также повсеместно я встречаю разных людей, которые признают, что многие сейчас в отношении еды впадают в крайности. Мир питания раскололся на веганов и почитателей мяса, потребляющих экстремально низкое количество углеводов. Например, автор книг о самосовершенствовании Джордан Петерсон, который утверждает, что вылечил свою депрессию тем, что ел только говядину. Между этими двумя полюсами потерялась золотая середина. В Мумбаи Викрам Доктор рассказал мне, что в прибрежных районах Индии, таких как Керала, раньше существовало множество вкусных блюд, которые нельзя было назвать ни вегетарианскими, ни мясными, а чем-то средним: в основном овощи с небольшой добавкой морепродуктов для вкуса и белка. Викрам заметил, что традиция приготовления таких блюд вымирает, потому что они не подходят ни «хищникам», ни веганам.

Многие люди стали говорить о еде по принципу «все или ничего». Мясо против овощей. Углеводы против жира. «Суперфуды» против фастфуда. «Это мне не нравится», – сказала подруга моей дочери-подростка. Уже не достаточно просто быть вегетарианцем, объяснила она: в ее школе если вы съедите кусочек сыра, то вас будут осуждать, что вы ведете недостаточно здоровый образ жизни и не думаете об этике. В этом проблема с изобретением новых правил питания: если вы начали, то уже сложно остановиться. Для некоторых озабоченных здоровьем людей пересмотр отношения к мясу – лишь начало долгого пути, в ходе которого они исключают все больше и больше продуктов из своего рациона, тем не менее он никак не становится достаточно хорош.

Поначалу казалось, что «чистое питание» – это достаточно умеренная позиция и соблюдать такой режим не составит труда: не надо считать калории, просто есть полезную еду домашнего приготовления. Такой подход, если провести аналогию, предлагал убрать все токсичные оттенки из коробки с карандашами, оставив только необходимые цвета. Но быстро стало ясно, что «чистое питание» – это не просто диета. Это система убеждений, распространяющая идею, что большинство людей едят не просто калорийные, а нечистые продукты. Внезапно перед нами открылась целая вселенная кокосового масла, спагетти из кабачков и сомнительных обещаний. «Я скучаю по тем дням, когда питаться чисто было не так сложно», – пошутила писательница Сьюзи Бойт в 2017 году.

Рост популярности питания, которое обещает улучшение самочувствия, – значит, что миллионы людей потеряли всякие ориентиры и стали верить любому гуру, утверждающему, что они смогут очиститься и будут светиться от здоровья, если только исключат достаточное количество продуктов из своего рациона.

Трудно точно назвать момент, когда возникло учение «чистого питания», потому что это не столько диета, сколько комбинированный термин, заимствовавший идеи из всевозможных ранее существующих диет: немного от палео, немного от Аткинса, чуть из макробиотики 1960-х для верности. Примерно в начале 2000-х две разные, но взаимосвязанные версии «чистого питания» стали популярны в США: в одной за основу взят принцип «настоящей» еды, а в другой – идея «детокса». Как только понятие «чистоты» появилось в сфере питания, то лишь вопросом времени было ее широкое распространение в Instagram, где фанаты #eatclean стали делиться и показывать свои замысловатые зеленые соки в банках Мейсона и тарелки с разноцветными салатами.

Первая и более умеренная версия «чистого» питания возникла в 2006 году, когда канадская фитнес-модель Тоска Рено опубликовала книгу под названием The Eat-Clean Diet («Чистый рацион питания»). В ней Рено рассказала, как она сбросила 34 килограмма и укрепила здоровье, отказавшись от всего чрезмерно рафинированного и обработанного, особенно от белой муки и сахара. Типичный в ее понимании «чистый» прием пищи может состоять из курицы стир-фрай и овощей с коричневым рисом или миндального бискотти с чашкой чая. По многим параметрам Eat-Clean Diet была похожа на сотню других ранее вышедших диетических книг, советовавших есть побольше овощей и умеренные порции блюд домашнего приготовления. Разница была в том, что Рено назвала это не диетой, а целостным образом жизни.

Тем временем Алехандро Юнгер, бывший кардиолог из Уругвая, выдвинул вторую версию «чистого питания». Clean: The Revolutionary Program to Restore the Body’s Natural Ability to Heal Itself («Чистота: Революционная программа восстановления естественных способностей организма к самоисцелению») была опубликована в 2009 году, после того как «чистая» детокс-система Юнгера была высоко оценена актрисой Гвинет Пэлтроу на ее сайте Goop.

Подход Юнгера был намного строже, чем у Рено: следует в течение нескольких недель соблюдать крайне строгую диету на основе жидких блюд и полностью исключить кофеин, алкоголь, молочные продукты, яйца, сахар, все пасленовые овощи (помидоры, баклажаны и т. д.), красное мясо (которое, согласно Юнгеру, создает кислую «внутреннюю среду») и другие продукты питания. После периода детоксикации Юнгер рекомендует очень осторожно повторно вводить «токсичные триггеры», такие как пшеница («классический триггер аллергических реакций») и молочные продукты («кислотообразующая еда»).

Читая Юнгера, начинаешь невольно чувствовать, что все продукты в мире потенциально вредные. «Для кого эта программа питания? – задает вопрос Юнгер. – Для каждого, кто живет в современном мире и ест современные продукты».

В процветающих странах большое количество людей, хотят они похудеть или нет, стали бояться продуктов, которые предлагает нам современная продовольственная система, и того, что они делают с организмом, и понятно почему. Когда при «нормальном» рационе люди начинают страдать от болезней, неудивительно, что многие принимаются искать другие способы питания, чтобы не причинять вреда своему здоровью. Наша общая тревога усугубляется общим впечатлением от того, что основным научным рекомендациям по питанию, раздутым газетными заголовками, нельзя доверять. Сначала эти так называемые эксперты советуют нам отказаться от жира, затем от сахара, но здоровье людей почему-то становится все хуже и хуже. Что эти «эксперты» скажут дальше, и почему мы должны им верить?

В атмосфере беспокойства и растерянности появились велнесс-гуру (специалисты по оздоровлению), слова которых были удивительно просты и полны уверенности: ешьте, как я говорю, и снова станете бодрыми и здоровыми. Они смогли найти последователей среди восприимчивых читателей частично потому, что традиционная медицина не может решить проблему питания. Последние пятьдесят лет здравоохранение на Западе было необъяснимо слепо к роли, которую питание играет в профилактике заболеваний и облегчении плохого самочувствия. Когда это началось, #eatclean обращался к растущему числу людей, которые чувствовали, что их нынешнее питание стало причиной проблем со здоровьем – от увеличения веса до головных болей и стресса – и что обычная медицина не может помочь. В отсутствие рекомендаций по питанию от врачей естественным шагом для людей было начать экспериментировать с исключением тех или иных продуктов: от молочных до глютена. Специалисты по оздоровлению буквально призывали нас вводить такие ограничения. Амелия Фриер в своей книге 2015 года Eat. Nourish. Glow («Ешь. Питайся. Блистай») признает: «мы не можем доказать, что молочные продукты являются причиной различных болезней, начиная от синдрома раздраженного кишечника и заканчивая болью в суставах», но приходит к выводу, что в любом случае «безусловно, стоит» исключить молочные продукты, просто чтобы сохранить здоровье. В другом месте Фриер пишет: «мне сказали, что научным знаниям требуется 17 лет, чтобы изменить свою позицию» и в то же время советует всем нам избегать глютена просто в качестве общей меры предосторожности.

На основе такой лженауки миллионы из нас начали с ужасом смотреть на некоторые основные и питательные продукты, включая макароны и лапшу, которые в «чистом питании» именуются «бежевыми углеводами». Как жир в 1980-х, глютен теперь стал восприниматься как «загрязнитель», способный испортить всю тарелку еды даже мизерным количеством. Только около 1 % населения действительно страдают от целиакии, аутоиммунного заболевания, при котором слизистая оболочка кишечника повреждается глютеновым белком, содержащимся в пшенице, ржи и ячмене.

Еще одна небольшая часть населения может страдать от состояния намного безобиднее (что до сих пор под вопросом), известного как чувствительность к глютену. Его симптомы – ощущение тумана в голове, боль и вздутие живота. Но это все не объясняет, почему 100 миллионов американцев, или треть населения страны, говорят (согласно отраслевым данным), что они активно избегают глютена. У меня есть друзья, страдающие непереносимостью к глютену, которые утверждают, что #eatclean значительно упростил для них покупку продуктов, потому что раньше им приходилось ходить в специализированные магазины здоровой еды.

Диеты и шарлатаны существует так долго, как и люди, которые едят, но раньше все же это было не так распространено. «Чистое питание» отличается тем, что этот подход позиционирует себя как вызов основному способу питания и его невероятная популярность за последние несколько лет позволила ему выйти далеко за рамки просто диеты. Пользуясь силой соцсетей, этот подход выдвинул более резкие требования и был более доступен, чем любая предыдущая школа питания, в обход системы продовольственных религиозных табу, в том числе джайнистского вегетарианства (религиозно мотивированный рацион, популярность которого сейчас возрождается).

Почти сразу, как только движение за «чистое питание» широко распространилось, появились и критики. Они утверждают, что такой подход не что иное, как форма фашизма по отношению к телу, который навязывает своим последователям мысль, что еда «грязная». Усилившиеся негативные комментарии в прессе в 2016–2017 годах заставили многих давно известных специалистов #eatclean попытаться сделать «ребрендинг», объявив, что они больше не используют слово «чистый». Тем не менее, несмотря на то, что концепция «чистой» еды была логически опровергнута и публично оскорблена, само явление показывает мало признаков увядания. Даже если вы никогда не пытались сознательно «есть чисто», невозможно вообще избежать этой тенденции, потому что этот подход изменил блюда и продукты, доступные всем нам, и то, что мы о них говорим.

Влияние «чистого питания» ощущается в латте с куркумой и «боулах (тарелках) здорового питания», в «невинных» снеках и «беззерновых» салатах. Многие из этих новых блюд принесли долгожданные изменения в нездоровые тенденции питания четвертой стадии.

Менее привлекательный аспект «чистого питания» – тон морализма, который угрожает подорвать удовольствие от ежедневных приемов пищи. Моя молодая подруга-студентка рассказала, что ей разонравилось ходить в кафе и рестораны, потому что она не может спокойно заказать пасту, не выслушав проповедь о вреде углеводов от некоторых ее друзей.

Становится все более очевидным, что навязчивое внимание к питанию только как к средству «оздоровления», несмотря на все его благие намерения, может причинить реальный вред. Рене Макгрегор, британский диетолог, которая работает как со спортсменами, так и с людьми, имеющими расстройства пищевого поведения, рассказала мне об одном наблюдении. Начиная с 2016 года «каждый клиент с расстройством пищевого поведения, который приходит ко мне, либо следует „чистому питанию“, либо собирается это сделать». Совсем не значит, что этот подход обязательно вызывает расстройства пищевого поведения.

Психические заболевания имеют глубокие и сложные корни, некоторые из них генетические. Но для восприимчивых людей, которых Макгрегор видит в своей клинике, «чистое питание» навязано вводящими в заблуждение правилами, которые поселились в их умах, и теперь им труднее восстановиться. Собственное определение здорового питания Рене – это «несложное питание без ограничений»: под этим она подразумевает не переедание, а потребление продуктов из всех основных групп без вины или страха.

Также возникла новая форма расстройства пищевого поведения под названием «орторексия» (о ней Макгрегор написала книгу) – от греческого ortho (правильный) и orexis (позыв к еде). Это навязчивое желание питаться только правильной едой. Хотя во многом она похожа на анорексию, но основная одержимость для страдающих орторексией связана не с потерей веса, а с ограничением своего рациона до продуктов, в которых нет ничего «плохого». Сначала человек отказывается от сахара, затем от мяса и молочных продуктов, потом перестает употреблять хлеб и все «углеводы», затем насыщенные жиры, после – большинство других жиров, дальше – фрукты (это же ничто иное, как сахар). И все, что осталось из еды, – лишь овощи (кроме опасных пасленовых, таких как красный перец) и, возможно, некоторые орехи. Макгрегор пишет, что это «бесконечное навязчивое стремление добраться до конца радуги – утомительное, опустошающее и нездоровое занятие»[308].

Пару лет назад к Макгрегор приходила молодая, чуть старше двадцати лет, клиентка, работающая в банковской сфере. Эта девушка стала испытывать волнение, она употребляла слишком много алкоголя и перестала ходить на встречи с коллегами после работы. Когда она пришла в клинику к Макгрегор, то не ела ничего, кроме небольшого кусочка рыбы или курицы и тарелки овощных спагетти два раза в день. Она обратилась к Макгрегор, потому что ее уровень холестерина был на удивление высок и она хотела узнать, что еще убрать из рациона, чтобы снизить этот показатель. Макгрегор объяснила, что причина в ее «здоровой» диете. Полуголодный организм этой девушки больше не производит достаточного количества эстрогена, что, в свою очередь, нарушило регуляцию холестерина. Но она до сих пор считает, что ей нужно отказаться еще от какого-то продукта[309].

Беда «чистого питания» не в том, что оно абсолютная ложь. Наоборот, этот подход содержит ядро истины.

Проблема в том, что почти невозможно выделить разумные части теории «чистого питания» и игнорировать все остальное. Используется ли само слово «чистый» или нет, новое пуританство в еде укоренилось очень глубоко.

Как только вы вступаете на эту дорожку и начинаете отказываться от каких-либо «нечистых» продуктов, то у вас может появиться чувство, что в магазинах нет ничего достаточно хорошего. Даже ни один овощ не может быть достаточно натуральным. По логике конечной точкой такого рода диетического абсолютизма будет отказ от всей «коробки с карандашами» и поиск замены самой еде.

«Он не ходит со мной в рестораны», – вздохнула двадцатилетняя женщина, которую я встретила в Сиэтле в 2016 году. Она очень страдала, что бойфренд не разделяет ее любовь к еде. Они не сидели вдвоем за столиком при свечах, не угощали друг друга десертами, не покупали вместе новые интересные ингредиенты. Вместо всей этой взаимной радости он просто ел обогащенные витаминами «спортивные батончики» с высоким содержанием белка, если был голоден, и совершенно не чувствовал необходимости в совместной трапезе.

«Думаю, у него хотя бы хорошее здоровье», – сказала она, но не очень убедительно. Девушка выглядела грустной и спросила, думаю ли я, что он сможет когда-нибудь измениться. Она напоминала мне родителей, чей ребенок не хочет есть овощи.

Когда человек ест только пиццу и сырные палочки, мы называем его привередой. Тем не менее, когда кто-то питается современными заменителями еды, такими как протеиновые батончики и «полноценные» жидкие завтраки, наша одержимая экономией времени культура поддерживает его действия, потому что люди, которые неторопливо беседуют, сидя за столом с ножом и вилкой, занимаются ничем иным, как баловством. В наш век одержимости гаджетами можно потратить время на более полезные дела, такие как электронная почта, социальные сети и онлайн-магазины.

Выбирая еду, многие ищут то, что утоляет голод, но при этом содержит минимум калорий. Мы хотим, чтобы эта еда помогла нам в спорте и в работе. Чтобы блюдо было компактное, его можно было легко взять с собой и не надо было бы садиться за стол, чтобы поесть. Мы хотим, чтобы в еде не было ничего «плохого», хотя до конца не понимаем, что именно это значит.

Печально это признавать, но многое из того, что мы сейчас ждем от еды, традиционные блюда дать нам не могут. И тут появляется батончик для перекуса.

Зимой 2016 года на торговой выставке в Лондоне я разговаривала с работником нидерландской организации, которая разрабатывает и создает подобные батончики: спортивные, протеиновые, для тех, кто серьезно занимается туризмом, для веганов, витаминизированные заменители обеда, заряжающие энергией, для женщин среднего возраста или для похудения. Он протянул мне толстую брошюру. «Годами мы… создаем любые батончики, о каких только люди могут мечтать», – пояснил он. Его компания создаст легкий хрустящий батончик с воздушным рисом или плотный с орехами и шоколадом. Внутри него могут быть слои мармелада, сверху он может быть покрыт твердым йогуртом или декоративной посыпкой, как пирожное.

Сложно подсчитать количество всех существующих сейчас и соперничающих между собой батончиков, как и число человеческих нужд, которые они нацелены удовлетворить. В 1980-х эти батончики существовали только где-то на задворках нашей пищевой культуры, они были прерогативой спортсменов и энтузиастов правильного питания. В то время хрустящие батончики из овсяных и миндальных хлопьев можно было купить в упаковке по шесть штук. Они считались здоровым питанием. В продаже были также плотные энергетические батончики специально для тех, кто серьезно занимается велосипедным спортом или бегом. PowerBar – основной пример таких продуктов. Но казалось невообразимым, чтобы такой батончик ели просто так, по прихоти, не спортсмены.

Лишь в 1990-х годах «питательные» батончики стали обычным делом. Все началось с батончиков Clif, появившихся в продаже в 1992 году. Они объединили в себе питательность энергетического батончика и текстуру печенья. В 1992 году годовой объем их продаж оценивался в 700 тысяч долларов. К 2002 году это были уже 106 миллионов долларов, а на полках магазинов лежали бесчисленные соперники Clif. Большинство американцев сейчас регулярно потребляют подобную продукцию. По данным Mintel, в 2017 году шесть из десяти взрослых покупали такие батончики в течение последних трех месяцев[310].

Батончики должны были упростить нам выбор продуктов, но в действительности их появление только еще больше разнообразило его. Мы говорим о совершенно новой «коробке с карандашами». В 2005 году на американском рынке можно было увидеть 750 различных батончиков. К августу 2017 года количество их видов в магазинах приблизилось к 4500 – больше, чем общее количество товаров Trader Joe’s или Aldi[311].

Рост их популярности сопровождался появлением новых видов. Стало не достаточно просто утверждать, что батончик «полностью натуральный». Чтобы выделиться на столь переполненном рынке, батончику нужно занять нишу. Появились кето-батончики и для людей на безглютеновой диете, для детей и для беременных[312]. Этот продукт оказался подарком для продовольственных компаний, желающих продавать товары людям на различных диетах: от тех, кто отказывается от сахара до тех, кто предпочитает растительную пищу. На какой диете производители батончиков будут наживаться дальше? «Рынок для диабетиков совершенно не развит», – предлагает рыночный отчет о спортивном питании за 2017 год.

Легко понять, почему производители хотят продавать нам так много батончиков. «Но почему, – спросила я их создателя из Нидерландов, – мы, как потребители, так много их покупаем?» Нет, они не дешевые. В спортзале или в магазине цена на них может доходить до двух фунтов стерлингов. «Многие люди сейчас едят беспорядочно, – был его откровенный ответ. – Они отказываются то от одного продукта, то от другого». Он также объясняет рост популярности батончиков растущим числом людей, которые серьезно занимаются спортом в качестве хобби и хотят, чтобы дополнительный белок помог им достичь «целей».

Протеиновый батончик – одна из загадок нашего времени. Почему он называется протеиновым, а не сахарным? Я рассмотрела упаковки нескольких протеиновых батончиков в ближайшем супермаркете. Некоторые были посыпаны арахисом, другие – кокосом.

Каждый протеиновый батончик, который я пробовала на вкус, был сладким, как печенье (хоть и очень дорогое, но не оправдывающее ожиданий печенье).

В питании слово «белок» обычно ассоциируется с несладкими, сытными блюдами: яйцо, кусочек жареной свинины, тофу с солью и перцем, тарелка с пряной черной фасолью – так странно, что «белок» в протеиновом батончике не представлен в подобной форме. «Были попытки создать несладкий протеиновый батончик, – рассказывает мой информатор. – Он продавался в Италии и Австрии. Люди все время спрашивают о нем, но когда он появляется на полке, то его не покупают. Мы действительно не знаем почему, но типичный потребитель протеиновых батончиков хочет, чтобы он напоминал пирожное, десерт».

Как и многие другие продукты, которые мы сейчас употребляем, протеиновый батончик – парадокс. Нам разрешили съесть конфету и назвать ее правильным питанием. Мы и так едим слишком много сахара, а это еще один сладкий продукт, в то же время убеждающий нас, что он не такой – не печенье и не булочка. В то время как настоящая еда бесконечно разнообразна по вкусу, заменители еды в виде батончиков – почти всегда или шоколад, или орехи, или и то и другое.

И все же этот пантеон батончиков все еще имеет некоторую остаточную связь с настоящей едой. Да, они, может быть, и сладкие, но, по крайней мере, их можно жевать. Гэри Эриксон, создатель батончика Clif, написал, что он вырос на традиционной еде, которую готовила его греческая мама. Он поддерживает ценности «медленной трапезы» и порой даже отрицает, что энергетический батончик разработан для удобства и мобильности[313]. Тем не менее Эриксон надеется, как он написал, что люди «делают паузу, когда едят наш батончик», и наслаждаются ощущением во рту.

Но никакого удовольствия вы не испытываете, когда пьете жидкий заменитель пищи, такой как Soylent или Huel. И, по версии людей, которые создали эти продукты, не должны! Эта новая жидкая еда предназначена для того, чтобы не только освободить потребителей от выбора, но и отвлечь от вкуса и текстуры продуктов.

В прошлом еда всегда была неотъемлемой частью человеческой жизни. Кто-то ел одни продукты, кто-то предпочитал другие. Некоторым не нравилась репа, а другим – лакрица. Но не было и речи о том, чтобы невзлюбить саму еду, если вы не страдали от расстройства пищевого поведения, такого как нервная анорексия. Нечто новое и очень странное происходит в нашем обществе, когда за последнее десятилетие небольшое, но ощутимое количество людей пришло к выводу, что не есть – лучший вариант, чем есть.

«Я не съел ни кусочка в течение тридцати дней, и это изменило мою жизнь», – написал предприниматель Роб Райнхарт в своем блоге в 2013 году о своем знакомстве с Soylent, самым популярным в мире напитком – заменителем пищи. Миллионы людей сейчас следуют примеру Райнхарта, употребляя вместо традиционных продуктов Soylent, его аналоги или просто отказываясь от еды на несколько дней.

В Кремниевой долине стал популярен «биохакинг». Люди придерживаются голодания, которое вводит организм в метаболическое состояние, известное как кетоз. В начале 2017 года Джеффри Ву, генеральный директор биохакерской компании, организовал семидневную «голодовку», в которой участвовали более ста человек. Он заявил, что считает кетоны, образующиеся при воздержании от еды, своего рода «супертопливом для мозга». Ву утверждает, что после двух-трех дней отказа от еды уменьшится чувство голода и появится ясность ума. Эксперты по расстройствам пищевого поведения, однако, предупредили, что длительный голод может быть опасным и вызвать другие формы избегания еды, такие как анорексия[314].

Для меня сама мысль о том, чтобы провести несколько дней без еды, кажется слишком мрачной. Просыпаясь утром, я часто нахожусь в состоянии легкой паники: почему раньше не сработал будильник, как я успею сделать все запланированное, что нужно приготовить детям в школу сегодня и почему я не сделала это вчера вечером? Но меня успокаивает перспектива выпить кофе с тостом, затем съесть йогурт и, возможно, грушу: теплый, успокаивающий запах наполняет кухню, умиротворяюще жужжит кофемолка и щелкает тостер. Еда помогает мне справиться с паникой.

Для тех, кто употребляет заменители пищи, наоборот, сама еда стала причиной паники. Может быть, протеиновый коктейль и спортивный батончик – логическая реакция на наши беспрестанные разговоры о еде, на лавину фотографий ресторанных блюд в Instagram. Для некоторых людей выбор еды для себя оказывается слишком сложным: нужно учесть моральный аспект, уточнить, полезен продукт для здоровья или нет, даже для быстрого перекуса на работе надо выбрать одну из множества начинок для сэндвича – приходится принимать слишком много решений. Добавив воду в порошок-заменитель пищи, можно не думать об этих сложностях, зная, что вы снабдили свой организм всеми базовыми питательными веществами. Это «лайфхак». Нужно просто выпить и продолжить жить дальше.

Около миллиона человек в мире попробовали питьевую еду в 2016 году. Постоянно ее употребляют 200 тысяч из них, подавляющее большинство из них мужчины. Причины такого положения дел до конца не ясны. У меня есть своя теория, почему женщины не так охотно расстаются с традиционной едой: представительницы прекрасного пола гораздо более чувствительны ко вкусам и ароматам, поэтому им сложнее отказаться от твердой пищи[315].

Некоторые наименования заменителей пищи на рынке в 2018 году

Пятнадцать лет назад, когда моя бабушка уже очень плохо себя чувствовала и не могла больше пережевывать пищу, поэтому была вынуждена пить порошки-заменители. Они поддерживали ее жизнь, но не доставляли ей радости. Бабушка очень удивилась бы, узнав, что через несколько лет молодые люди будут активно пить такие продукты и утверждать, что они лучше, чем еда. Американский Soylent, появившийся в продаже в 2014 году, – самый известный из подобных брендов. Но сегодня во всем мире существует более ста конкурирующих марок этих порошков, среди которых Queal, Joylent, Mana, KetoSoy и Power-Chow.

Возможно ли, что кто-то действительно получает удовольствие от заменителей пищи? Люди тратят миллиарды долларов на подобные продукты, но я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь говорил, что он обожает протеиновый батончик. Так же, например, как выражают восхищение, кусая початок кукурузы, лакомясь финиками или смакуя ореховый пирог. Потребители заменителей пищи выбирают их не за вкус, а за их действие на организм. Он поможет справиться с голодом на четыре часа? Благодаря ему мышцы восстановятся после тренировки? Это как корм для животных, только для людей.

Употребление еды как топлива вместо наслаждения ею – глубочайшее изменение наших многими веками сложившихся традиций, даже учитывая, что пока еще редко кто заменяет все приемы пищи такими продуктами. Большую часть человеческой истории еда была неразрывно связана со вкусом и ароматом. Свобода от бедности подарила возможность есть с удовольствием, наслаждаться различными текстурами, а не ограничиваться монотонностью риса или хлеба.

Заменители пищи представляют собой возврат к однообразию.

Не буду лукавить, что знаю, какой была на вкус каша наших предков, но, возможно, это было похоже на переработанный холодный овес, заменяющий твердый завтрак, который теперь так широко представлен в продаже в фольгированных пакетах.

Факт массового употребления таких «продуктов» – несмотря на отсутствие у них вкуса и текстуры – лишь снова подтверждает, что сама еда в последнее время у многих людей стала вызывать опасения. Вопрос не в том, почему миллионы сейчас едят спортивные батончики и пьют заменители пищи каждый день. Просто людям уже кажется, что еда не в состоянии обеспечить их тем, что смогут дать эти продукты.

Если вы хотите разозлить Джулиана Хирна, поговорите с ним об огурцах. Как и другие сторонники порошковых напитков, Хирн, соучредитель Huel (английский напиток из горохового белка и коричневого риса), сказал мне в 2017 году, что они «оптимизировали» все неправильное в еде.

Когда я готовлю, то к огурцу никак не могу испытывать ярость, скорее, наоборот. На ум приходят мысли о салатах с листьями мяты и сыром фета, охлаждающих летних супах. Огурец кажется слишком невинным продуктом, чтобы иметь что-то против него: такой сочный, нежный и приятный. Но когда Хирн смотрит на огурец, он видит только отходы и неэффективность.

Хирна раздражает в огурцах то, что это показательный пример продукта, в котором вкус превалирует над питательными веществами. Конечно, отправляя его в рот, мы чувствуем приятный хруст, но ресурсы, которые тратятся на его производство, на взгляд Хирна, совершенно не оправданы. «Прежде чем появиться на вашем столе, эти овощи выращиваются в испанских теплицах, перевозятся на поезде с охлаждающим оборудованием и проходят обработку в Великобритании». Каждый огурец, который не соответствует строгим требованиям супермаркета к форме, идет на выброс. Тем не менее в конце этого трудозатратного и ресурсоемкого процесса что мы получаем? По мнению Хирна, огурец – это «в основном вода и только 3 % питательных веществ». Цель же Huel – поставить на первое место питательные вещества, а не вкус.

Не могу сказать вам точно, правда ли, что ежедневное употребление заменителей пищи полезно для здоровья и хорошего самочувствия. Эти продукты действительно инновационные, и еще нет результатов исследований их долгосрочного употребления. В основном мы знаем о влиянии на организм подобных продуктов из результатов исследований употребления коктейлей для потери веса. Результат одного эксперимента о влиянии соевого заменителя пищи, принимаемого два раза в день, показал, что только 5 из 155 испытуемых заметили проблемы с желудком или диарею, в то время как остальные сочли, что этот продукт «хорошо переносится». Для меня это не равнозначно громкому одобрению, но думаю, все зависит от того, чего именно вы ждете от пищи.

Huel может похвастаться тем, что содержит «все нужные белки, углеводы и жиры» плюс двадцать шесть витаминов и минералов, к тому же это веганский продукт. В его составе наряду с гороховым белком и рисом льняное семя, кокос, ванильный ароматизатор и другие тщательно отобранные компоненты. Это то, что нужно «принимать» так же, как вы глотаете таблетки с витаминами, а не вкушать, как спелый персик.

Если вы зайдете в автобус или метро в любом крупном городе с 6 утра и до 16 вечера, то увидите там хотя бы одного человека с бутылкой-шейкером с каким-нибудь бежевым (но не обязательно) напитком. Часто этот человек носит одежду для йоги, он пьет свой коктейль, уставившись в ноутбук или книгу, потому что самому напитку можно не уделять внимания.

Huel, как и Soylent, создан, чтобы быть противоположностью огурца. Это в первую очередь питательность, а потом еда (хотя для тех, кто все еще намерен получать удовольствие, на веб-сайте Huel также представлены пакетики с ароматизаторами, среди которых ананас, кокос или шоколад и даже сезонные, такие как рождественский пудинг, для тех, кто тоскует по настоящему рождественскому ужину). Название Huel – это сочетание английских слов human (человек) и fuel (топливо). С его помощью Хирн намерен доказать, что мы переоцениваем сенсорную радость от еды и основное, что она дает нам, – питательные вещества. В свою очередь Роб Райнхарт, изобретатель Soylent, самого популярного заменителя пищи в мире, утверждает, что относительное отсутствие в нем вкуса – лишь признак того, что это продукт высоких технологий. «У воды нет выраженного вкуса или аромата, однако это самый популярный напиток в мире», – сказал Райнхарт в интервью для The New Yorker в 2014 году, когда его продукт появился в продаже[316].

Изначально Райнхарт придумал Soylent, потому что еда стала его «обременять». Ему было чуть за двадцать, он жил в Сан-Франциско, работал в молодой технологической компании, питался нездоровой едой вроде лапши быстрого приготовления, замороженных кесадилий и корн-догов, но принимал витамины для поддержания организма. Когда Райнхарт изобрел формулу Soylent, то обнаружил, что если пить самодельный порошковый напиток (своего рода «усиленный» молочный коктейль) вместо всех приемов пищи, то можно экономить больше четырехсот долларов в месяц и чувствовать себя более здоровым. Он написал пост в блоге под названием «Как я перестал есть еду», в котором восхищался эффективностью жизни без твердой пищи.

Хирн воспринимает Huel немного иначе. Он считает этот продукт не анти-едой, а возвращением исконного предназначения питания, смысл которого не развлекать, а насыщать. В Huel текстура и аромат блюд уходят на второй план и питательная составляющая возвращается на первое место.

Он искренне верит, что веганский порошок, такой как Huel, и есть решение всех проблем современного питания: от ожирения до пищевых отходов и бесчеловечного обращения с животными при производстве мяса. Но в таком случае следует проститься с миром специй и радости, которыми мы сейчас наслаждаемся. «Нас окружает безумное количество ароматов и вкусов», – отмечает он, подразумевая широкое распространение различных кухонь в современной Британии: от индийской до тайской и корейской. «Я имею в виду, что как-то дожил до двадцати лет, ни разу не попробовав карри». Хирн возмущен тем, что в современном мире у нас есть доступ к огромному числу блюд, и часто при выборе еды мы руководствуемся вкусом, а не питательностью.

Когда я разговаривала с Хирном, то вдруг поняла, что, несмотря на все эти рассуждения о «биохакинге» и макроэлементах, есть в идее Huel и что-то консервативное. Я чувствую его желание вернуться к простому питанию послевоенного времени, когда ужин состоял лишь из мяса и пары овощей и, по его словам, было «просто намного меньше вариантов».

Жидкий заменитель пищи предлагает беспрецедентную возможность разделить эти функции еды и отказаться от питания в качестве развлечения или, по крайней мере, переложить эту миссию на другие сферы жизни. Так вариантов становится намного меньше.

Большинство из тех, кто употребляет эти порошковые продукты, не заменяют ими все приемы пищи, а используют их для завтраков и/или обедов в будни, но для ужинов и выходных все-таки делают исключение, сохраняя социальный аспект питания, и получают удовольствие от обычной еды. У Хирна есть жена и маленький ребенок, и по выходным он наслаждается неторопливой трапезой вместе с ними. Он признает, что если у вас есть доступ к кухне и вы умеете готовить то, что он называет «цельной едой» (желательно без огурцов), тогда «такая еда будет превосходить Huel». Он также советует не переходить на Huel на «100 % или даже 90 %». Но он настаивает, что его продукт все же идеальное решение в моменты, когда вы вдали от кухни. Я решила поверить его словам и попробовать неделю обедать этим продуктом.

Вы помните ту сцену в «Волшебнике страны Оз», где Дороти покидает черно-белый Канзас и попадает в сказочную разноцветную страну Оз? Для меня первый день перехода с нормального обеда на напиток Huel стал похож на возвращение из страны Оз в Канзас: как будто я покинула цветной мир и погрузилась в серый.

Обычно я провожу половину утра, размышляя об обеде и придумывая оправдание для того, чтобы прервать работу. Но в дни, когда я решила попробовать Huel, напротив, обнаружила, что начала откладывать на потом сам обед. Мне было крайне неприятно открывать бутылку с Huel и чувствовать холодную жидкость во рту. В конце концов голод побеждал чувство отвращения, и я его выпивала. Напиток пах как тесто для кекса. Текстура была слизистой и зернистой одновременно. Выпив половину порции, я чувствовала такую сытость, что даже начинала сомневаться, что смогу допить, но все же заставляла себя это сделать. Внезапно наступала тоска: я понимала, что до ужина другой еды не будет.

Что касается самочувствия, за исключением легкой тошноты, я не почувствовала никаких кардинальных перемен за те дни, что обедала Huel: я ни прибавила в весе, ни похудела (хотя пять дней не настолько долгий период, чтобы судить). К моему удивлению, напиток действительно помогал справиться с голодом до ужина. Но он не мог устранить мою жажду вкусов и текстур твердой пищи. Через пять дней я с облегчением и радостью вернулась к обедам из настоящей еды. Цвета и вкусы почти шокировали меня. Прежде я не ценила, насколько сильно улучшалось мое настроение благодаря обеду на работе, даже если это был лишь контейнер с остатками вчерашнего ужина. По составу макроэлементов, белков и углеводов заменители пищи – идеальное питание, но психология их употребления – другое дело. Если есть выбор между вкусным и полезным обедом и напитком из порошка, я не могу представить себе, что кто-то предпочтет последнее.

Но что если выбирать приходится не между заменителем пищи и тарелкой полноценного блюда, а между одним из этих напитков и жирным, безвкусным обедом по завышенной цене? Другими словами, что если другой вариант – обычный ланч, доступный большинству занятых людей?

Размышляя о причинах появления порошковых заменителей, можно представить себе, как сильно многие люди разочаровались в современной пище. Я посмотрела на эти продукты с другой точки зрения, когда наткнулась на блог Дэна Вана, 25-летнего писателя и редактора. Когда мы с ним только познакомились, он пил Soylent один раз в день и утверждал, что предвзятое негативное отношение к этим напиткам неуместно. В отличие от многих поклонников заменителей пищи он не утверждал, что Soylent изменил его жизнь или улучшил здоровье. Он не делал вид, что это питание ему нравится. Но ведь и нельзя сказать, что все в восторге от того, что можно заказать на обед в обычном западном городе. Ван говорит: «Кто может утверждать, что каждый его прием пищи – это совместная трапеза, состоящая из вкусных и полезных блюд?»

Ван начал пить Soylent в 2015 году с целью заменить не все приемы пищи, а лишь те, которые в противном случае стали бы «хот-догом в кафе» (вероятнее всего, обед). Он рассказывает, что Soylent выпускается в двух вариантах: «Версия 1.3, которую я называю торт-микс Soylent, и версия 1.4, для меня – Soylent – обжаренный кунжут». Версия торт-микс кажется Вану чуть более предпочтительной, хотя порой ему казалось, что глотать его отвратительно. Когда он впервые услышал о Soylent, то предположил, что это «массовая шутка», но через некоторое время смешивание порошка и воды стало для него нормой. «Главное – не думать о еде, – поделился он своими наблюдениями. – Тогда хорошо идет!»

Ван считает, что в современной американской жизни употреблять Soylent имеет смысл не потому, что это такой прекрасный продукт, а потому что все остальное, что предлагается на рынке продовольствия, не выдерживает никакой критики. «Первые семь лет моей жизни я провел в Куньмине, столице провинции Юньнань», – рассказал мне Ван. Для него Куньмин был «продовольственным раем: бульоны, рисовая лапша, холодные блюда, и особенно грибные, все невероятно вкусно». Когда его родители переехали из Китая сначала в Торонто, а затем в Филадельфию, он чувствовал «ностальгию по еде» каждый день. Но хотя бы вечером он мог насладиться трапезой в кругу семьи и с нетерпением ждал ужина. Традиционные блюда, которые готовили его родители, помогали ему помнить радости Куньмина, даже находясь в Северной Америке.

Когда Ван уехал учиться в университет Рочестера в штате Нью-Йорк, эти вкуснейшие блюда стали ему недоступны. Его вариантами обеда (все, что мог позволить себе студент) были «еда, разогретая в микроволновке, и жирные гамбургеры». Он мог бы купить дорогой салат, но не хотел, потому что салаты ему не нравятся. В университетских столовых продавали блюда, которые были одновременно дорогими и неаппетитными. И Ван выбрал Soylent не потому, что не любил хорошую еду, а потому, что не хотел есть плохую. Он продолжал готовить вкусные китайские блюда для себя по вечерам – много овощей и риса, свиные ребрышки, приготовленные на медленном огне, или куриный бульон. Но днем на занятия брал с собой термос с Soylent, чтобы не тратить деньги на еду плохого качества. Это просто бережливость.

«Soylent – не замена еде, – сказал мне однажды Ван в телефонном разговоре. – Это замена голоданию». После окончания университета он переехал в Сан-Франциско. Я ненадолго приезжала туда дважды, и у меня сложилось впечатление об этом солнечном городе на западном побережье как об одном из лучших мест в мире для того, чтобы вкусно поесть. В мыслях всплывают невероятные цитрусовые (красные лаймы, лимоны Мейера), влажный хлеб из пекарни Tartine, жареная курица и салат с изюмом в кафе Zuni. Однако все эти деликатесы стоят дорого, и Ван заверил меня, что, учитывая его доход и часть города, где находится его работа, он не может себе позволить то, что считается хорошим обедом. Он все еще пил Soylent один-два раза в день, но в электронном письме сообщил, что «если бы дешевая, питательная и вкусная еда была доступнее, то выбрал бы ее, а не Soylent».

Большая часть негативных отзывов о заменителях пищи основана на том, что «еда» обязательно должна приносить радость, здоровье и быть поводом для общения. Дэну Вану не нравится, что, по его словам, критикуют Soylent в основном те, у кого есть «отличный доступ к еде». Он возмущен тем, что «все должны есть блюда из органических овощей в стиле Алисы Уотерс в каждый прием пищи. Очень немногие из нас могут сделать это даже один раз в день».

В конце 2016 года, когда я в последний раз разговаривала с Дэном, он все же перестал пить Soylent. Он получил новую и более высокооплачиваемую работу в Нью-Йорке, где он наконец смог позволить себе питаться вкусной китайской едой, к чему так долго стремился. В его новый офис бесплатно поставляют полноценные обеды хорошего качества с обилием овощей, а каждое утро Ван завтракает в одной из двух китайских пекарен недалеко от его дома. Ему особенно понравилась гонконгская пекарня, в которой можно начать день, наслаждаясь димсамом, рисовой кашей, соленым яйцом и свининой. Его завтрак стоит всего 5 долларов. Он обещал сводить меня туда, если я когда-нибудь буду в Нью-Йорке. «Я чувствую себя намного более здоровым человеком, чем раньше, – заявил он. – Такой способ питания предпочтительнее, чем Soylent? Да, бесспорно». Но он отметил, что обязательно будет его пить, если снова окажется в ситуации, когда единственная доступная ему еда будет представлять собой стандартный американский рацион.

Это печальный вывод, который делают о нашей приводящей в замешательство продовольственной системе такие вдумчивые люди, как Дэн Ван: не-еда теперь может показаться лучшим вариантом, чем еда. Если бы в нашем мире легче было бы питаться вкусно и полезно, никто бы не пил Soylent. «Мое определение человека – это животное, которое готовит», – писал Джеймс Босвелл в XVIII веке. Теперь люди стали животными, для которых и готовить, и есть – необязательные занятия. Это первое поколение, на примере которого можно наблюдать, что происходит с человеческим обществом, когда традиционные приемы пищи исчезают из жизни не из-за голода или бедности, а потому что нас не все устраивает в самой еде.

«Мне очень хочется уйти на заслуженный отдых», – заметила одна моя подруга, когда мы встретились с ней в пятницу за чашечкой чая. Наш разговор был не о работе, а о кулинарии. Мы с ней познакомились, когда нашим старшим детям было по году, они ходили в одни ясли, где размазывали краски на одном и том же мольберте. Теперь же, в мгновение ока, наши мальчики уже собирались в колледж и моя подруга устало размышляла, сколько блюд ей пришлось приготовить за эти годы.

Она, как работающая женщина, никак не могла понять, почему именно на ней лежит ответственность решать, что приготовить на ужин для их семьи из четырех человек. Но вечер за вечером именно она все стояла за кухонной плитой и готовила сама, в полном одиночестве, если не считать компанией радиоприемник. Все эти таскания за продуктами по магазинам, все эти «сбегать быстро» в последнюю минуту за забытой головкой чеснока, все эти головные боли о том, будут ли дети это есть или нет… Так много женщин уже отказались от этих тягот, и ей кажется, что им это пошло только на пользу. С одной стороны, она хотела бы последовать их примеру, и все же, несмотря ни на что, ее все еще тянуло на кухню. Она не хотела отказываться от ценностей домашней еды.

В последние годы наше питание изменилась необычайно. Мы чаще перекусываем, чаще ходим в кафе и рестораны и все меньше наслаждаемся трапезой. Мы едим однообразную пищу, которая не доставляет нам удовольствия, и фастфуд, который провоцирует болезни. Мы глотаем протеиновые коктейли и зерновые батончики. Мы больше зациклены на еде и разрушаем наше удовольствие за столом, думая лишь о том, насколько «чисты» продукты.

Но невозможно полностью осознать эти изменения без учета другой, еще более революционной перемены в нашей жизни: теперь домашнее приготовление еды из обязательного занятия стало дополнительным. Как отметила Оля Геркулес, в культурах, где принято есть три раза в день сытные домашние блюда, не было никакой нужды в батончиках для перекуса. Думаю, мы бы не были как параноики одержимы мыслью о том, насколько «чистую» еду употребляем, если бы все еще готовили пищу в основном самостоятельно и знали бы, из каких ингредиентов она состоит.

Потеря привычки готовить – одна из основных причин, по которой мы стали такой легкой добычей для маркетинга ультраобработанных продуктов. И все же, как правильно заметила автор книг о кулинарии из Нью-Йорка Деб Перельман: «Существует много веских причин никогда не готовить дома»[317].

В отличие от предыдущих поколений, мы можем спокойно жить – и даже вкусно питаться – без готовки. Домашняя еда, которую многим людям в былые времена приходилось готовить трижды в день, стала тем, без чего легко можно обойтись. С ростом благосостояния все больше женщин работают вне дома, и у них остается слишком мало времени, чтобы готовить полезные, но трудозатратные блюда традиционной кухни. Женщины отошли от плиты, и в этой пустоте появились новые товары и услуги в продовольственной сфере. Многие из этих продуктов сильно обработаны, но в последнее время стало возможным есть домашнюю еду, даже если мы сами ее не готовим. Я разговаривала с писательницей из Турции, и она была очень огорчена тем фактом, что ее дочь, которой чуть больше двадцати лет и которая готовилась стать юристом, не выражала никакого желания готовить. Но девушка все-таки хорошо питается, потому что заказывает свежую домашнюю еду в новой службе доставки в Стамбуле.

Очень часто приходится слышать невероятные сожаления о том, что люди перестают готовить. В 2015 году в газете Washington Post Роберто А. Фердман объявил о «медленном, но неуклонном исчезновении домашней кухни в Соединенных Штатах». Также, возможно, мнение Майкла Поллана по этому вопросу было самым весомым: в 2013 году в своей книге Cooked он утверждал, что американцы готовят все меньше с каждым годом. Одним из главных источников печальных мыслей о сегодняшнем состоянии домашней кулинарии и для Фердмана, и для Поллана стал аналитик пищевой промышленности Гарри Бальцер, который в течение тридцати лет отслеживал, что едят две тысячи семей в рамках исследования «Схемы питания в Америке».

Сами данные, однако, показывают другую и совсем не такую печальную картину, в которой приготовление еды не полностью исчезает, а медленно заново изобретается и, возможно, даже возрождается, не у всей, конечно, но у довольно большой части населения, чтобы можно было говорить о значительной тенденции.

В мире, где никто не должен готовить, это странно и чудесно, что многие из нас все еще предпочитают это делать. Во всяком случае, мы так утверждаем. Точно узнать, как много и часто мы готовим – практически невозможно. Частично потому, что когда мы говорим о «готовке», то порой подразумеваем разные вещи. Некоторые люди полагают, что если они не приготовили сложный и горячий обед из нескольких блюд, то никак нельзя назвать это «кулинарией», в то время как другие считают, что, открыв банку с фасолью и положив кусок хлеба в тостер, они вне сомнений «приготовили еду». И кто из них не прав? У всех нас есть собственное представление о том, что такое «настоящая» кулинария.

Так или иначе, как и с любым другим аспектом нашего питания, лучшим способом определить, как много мы занимается кулинарией, становится максимально подробный опрос множества людей, как и что именно они готовят. Наиболее полная информация о том, как много людей на самом деле готовят в США, была опубликована в 2013 году в Nutrition Journal. Исследование было проведено в соавторстве с неутомимым Барри Попкином. Ученые использовали данные шести национальных социологических опросов о питании, проведенных в период между 1965 и 2008 годами, и охвативших десятки тысяч человек. В результате выяснилось, что действительно сильно сократилось время, которое в среднем американец тратил на приготовление еды с 1960-х по 2000-е годы, особенно если этот человек женщина.

В 1965 году 92,3 % женщин готовили постоянно, и этот показатель сократился до 67,7 % в 2007–2008 годах. Количество времени, которое среднестатистическая женщина тратила на приготовление еды, тоже уменьшилось: со 112,8 минуты в 1965 году до 65,6 минуты в 2007-м. Думая о моей подруге и ее печалях, 65,6 минуты в день на кухне – довольно внушительная цифра.

Как во всем, что касается питания, в вопросе приготовления еды люди разделились на два противоположных лагеря: половина из нас готовит, а половина – нет. Лишь чуть более 50 % населения США (и мужчин, и женщин) проводят на кухне хоть какое-то время за приготовлением еды, что, безусловно, считается огромным спадом с 1960-х годов. Но поразительно то, что процент взрослых, которые готовят, на самом деле не уменьшается, вопреки тому, что говорит Поллан. Еще в 1990-х годах ситуация начала выравниваться. Исследователи обнаружили, что количество американцев, которые регулярно готовят еду дома, остается довольно стабильным, начиная с девяностых и по сегодняшний день.

Когда мы говорим, что «никто больше не готовит», мы часто имеем в виду конкретную версию: женщина, которая проводит дни на кухне в неоплачиваемом труде. Напротив, в новой кулинарии нашего времени участвует более широкий круг лиц и задействован более широкий диапазон методов приготовления. Сотни лет вершиной кулинарии было изобретение новых блюд. Но, пожалуй, величайшее открытие – найти способ приготовления еды, который бы лучше соответствовал реалиям нашей жизни.

Кулинария «медленно, но верно исчезает» – объявляется в широко известной статье в Harvard Business Review в 2017 году. Заголовок тревожно гласит, что «только 10 % американцев любят готовить». В статье рассказывается о том, что всем нам очень знакомо. Что на протяжении десятилетий производители продовольствия убеждали нас, что мы слишком заняты, чтобы самостоятельно готовить ужин, и поэтому нуждаемся в их «удобных» продуктах[319].

Эдди Юн, автор этой статьи, американо-корейский консультант, утверждает, что приготовление еды из базовых ингредиентов пало жертвой долгосрочных изменений в поведении потребителей. Когда мы с Юном впервые созвонились, он рассказал, что тенденция развития домашней кулинарии в том, что у большинства людей «нет времени готовить в большинстве случаях».

Примерно в 2002–2003 годах продовольственная компания (он не может опубликовать ее название) обратилась к Юну с просьбой собрать данные об отношении потребителей к домашней готовке. Юн пояснил, что он организовал опрос с «довольно большой выборкой». «Участников было достаточно много (около 10 тысяч человек). Среди них представители различных слоев населения, поэтому можно сказать, результаты заслуживают внимания», – отметил он с волнением в голосе. На основании ответов на ряд вопросов, Юн разделил участников на три группы.

Первая состояла из людей, которые сказали, что любят готовить и делают это часто. Вторая группа готовить ненавидела и избегала этого занятия, используя полуфабрикаты, сервисы доставки и походы в кафе и рестораны. В третьей группе были люди, которые не имели ничего против того, чтобы по возможности готовить еду самостоятельно, и «в зависимости от ситуации готовили сами или использовали другие ресурсы». По данным Юна, в начале тысячелетия 15 % американских взрослых любили готовить, 50 % – ненавидели и 35 % испытывали по этому вопросу смешанные чувства и готовили изредка[320].

Спустя почти пятнадцать лет, в 2017 году, Юн повторил это исследование для другого клиента. На этот раз он обнаружил, что только 10 % потребителей в США теперь любят готовить, 45 % имеют двоякое мнение по этому вопросу и 45 % ненавидят кулинарию. Юн видит в этих цифрах значительную перемену. Он трактует данные так: за очень короткий промежуток времени число американцев, «которые действительно любят готовить», уменьшилось примерно на треть. И делает вывод, что домашняя кулинария находится на грани исчезновения, особенно для молодого поколения. По мнению Юна, домашняя еда скоро станет «устаревшим понятием»[321].

Статья Юна, похоже, подтверждает то, что многие давно подозревали: вопреки всем навязчивым идеям о «гастрономических трендах» современной эпохи, люди в целом готовят очень мало. Чем больше мы наблюдаем по телевизору, как готовят высококлассные повара, тем нам сложнее сделать это самим. Этот феномен Майкл Поллан в 2013 году назвал «кулинарным парадоксом»: в момент, когда мы перепоручаем приготовление большинства наших блюд продовольственной промышленности, нам вдруг становится интересно наблюдать за тем, как готовят другие[322].

Когда в сентябре 2017 года вышла статья Юна, она породила серию пессимистичных реакций. «90 % американцев не любят готовить – и это обходится им в тысячи долларов в год», – гласил очередной газетный заголовок[323]. И это не просто американский феномен. Я беседовала с учителями британских школ, которые рассказали о потерянных поколениях семей, где ни дети, ни родители не знают даже основ приготовления еды. Директор одной из школ на востоке Англии рассказал мне о семье, где дети постоянно страдали от проблем с желудком. Оказалось, родители не понимали, что сырое мясо нужно хранить в холодильнике. Школьные учителя кулинарии рассказывают об учениках, которые никогда не видели лук в шелухе, не говоря уже о том, чтобы резать его.

Тем не менее, если в одних семьях кулинарные навыки забываются, то, несомненно, в других они все же применяются. Исследование Юна есть смысл трактовать по-другому. Давайте еще раз посмотрим на цифры об отношении к кулинарии в США. Количество людей, которые говорят, что действительно любят готовить, может быть, и уменьшилось с начала тысячелетия, но число тех, кто не против кулинарии и занимаются ею время от времени, на удивление, существенно выросло. Целых 45 % людей в исследованиях Юна теперь описывают себя как готовящих время от времени, тогда как пятнадцать лет назад таких было только 35 %. Когда я спросила Юна об этом, он согласился. «Если посмотреть на вопрос под другим углом, то да, количество поваров-любителей, которые могут приготовить хотя бы что-то, вероятно, увеличивается».

Поразительно не то, что многие не готовят, а то, что многие все еще продолжают это делать, хоть теперь это уже необязательно. Еще одно важное изменение, согласно данным Юна: только 45 % респондентов заявили, что они ненавидят готовить, а ведь раньше таких людей было 50 %. Эти наблюдения как раз согласуются с результатами национальных исследований американских кулинарных привычек за последние годы. На мой взгляд, увеличение количества кулинаров-любителей – огромное изменение всего за пятнадцать лет. Это феномен, о котором мы мало слышим: проблески возрождения кулинарии.

Майкл Поллан утверждал, что телевизионные кулинарные шоу подменили суть приготовления пищи «из того, что вы делаете, в то, на что вы смотрите». Все же нельзя сказать, что телеповара на канале Food Network и бесчисленное количество кулинарных видео на YouTube не повлияли на приготовление еды в реальной жизни. Напротив, многие любители домашней кухни узнали сегодня из этих видео больше, чем от своих матерей и бабушек. Возможно, это не соответствует вашим представлением о том, как все должно быть, но это совсем не значит, что это неправильно. Ресторанный критик Марина О’Локлин написала, что самый «безупречный» тайский клейкий рис, который она пробовала за пределами Таиланда, она ела в крошечном ресторане Siam Smiles в Манчестере. Его владелица Мей научилась готовить благодаря роликам на YouTube, которые она смотрела без устали, уложив своих троих детей спать.

Многие непрофессионалы также пытаются повторять за телевизионными шефами. Можно совершенно точно утверждать это, если проследить за увеличением продаж конкретных ингредиентов после рекомендаций очередного кулинарного кумира. В 2009 году вышло в эфир рождественское шоу английской кулинарной писательницы Делии Смит, которое вызвало бешеный спрос на палочки корицы и пюре из каштанов[324].

За последнее десятилетие продажи свежих продуктов наконец-то снова начали расти после многих лет, когда их усиленно пытались «выжить» из корзин покупателей. С 2009 по 2013 год двадцать пять лидирующих американских компаний по производству продуктов питания и напитков потеряли долю рынка, эквивалентную 18 миллиардам долларов. К ужасу продавцов готовых продуктов, некоторые потребители теперь избегают средних рядов супермаркетов, где представлены ультраобработанные продукты, и совершают покупки на периферии магазина, выбирая свежие овощи, фрукты, мясо и крупы. Годовой объем упакованных продуктов питания, проданных в США, снизился более чем на 1 % с 2013 по 2015 год. Эта цифра может показаться не такой уж большой, но, учитывая масштабы пищевой промышленности, падение продаж даже на один процент означает, что миллионы потребителей решили что-то изменить в своем питании[325]. Роберт Москоу, аналитик Credit Suisse, пишет в журнале Fortune, что потребители «все чаще и чаще задают вопрос, почему хлеб лежит 25 дней и не черствеет».

Многие люди, которые всего пятнадцать лет назад не брали кастрюлю или нож в руки, теперь стали готовить регулярно.

Эти новые повара «на полставки», возможно, готовят не каждое блюдо из свежих ингредиентов. Может быть, они не научились обжаривать мясо, глядя, как это делает их бабушка. А иногда они покупают бургер на улице или заказывают на дом вьетнамскую еду. Не важно. Когда надо, они достанут разделочную доску, нож и приготовят что-нибудь вкусное и съедобное для себя.

Есть еще одно наблюдение, о котором мы редко слышим. Для американских мужчин за последние примерно пятьдесят лет приготовление еды стало гораздо более популярным занятием.

В 1965 году, по данным Попкина, только 29 % американских мужчин регулярно готовили, тогда как к 2008 году – уже 42 %. Количество времени, которое мужчины-американцы проводят на кухне, также увеличилось: с 37 минут в 1965 году до 45 минут в 2008 году. Если бы эти люди прислушались к советам Эдуарда де Помиана, то у них было бы достаточно времени, чтобы приготовить изысканный ужин.

После стольких столетий, когда только женщины стояли у плиты, помешивая содержимое кастрюль, разве не подошла очередь их партнеров? В конце концов, моя подруга поняла, что она хочет и покупать продукты, и готовить, но чтобы муж и дети-подростки просто помогали ей в этом. И они ее услышали. Ее муж начал готовить больше разных блюд: от масала-чая до рыбного пирога. Более того, ему действительно нравилось проводить время на кухне – так он отдыхал от работы и бесконечных писем по электронной почте.

Эдди Юн поделился со мной, что и он принадлежит к поколению поваров-мужчин: «Я один из тех 45 %, которым кулинария иногда нравится, возможно, я даже люблю это занятие». А японо-американская жена Юна совсем не любит возиться на кухне, и именно он готовит большую часть пищи для своих троих детей. Учитывая их японско-корейское наследие, он хочет, чтобы его дети знали азиатскую кухню. Во время нашего разговора он упомянул, что пытается пристрастить своих детей к кимчи: «Я подумал, а что если пассеровать его в сливочном масле?»

Мне кажется странным, что человек, который проводит восхитительные эксперименты на кухне, так настойчиво утверждает, что люди перестают готовить.

Как и многие из нас, Юн, кажется, слишком одержим идеей исчезновения домашней кулинарии, и не видит, что она возрождается в других, более интересных способах.

Когда Юн предсказывает исчезновение «готовки», то имеет в виду трудоемкую «кулинарию с чистого листа», которой его корейская мать занималась каждый день во времена его детства, используя только свежие овощи со своего огорода. Он не считает, что достаточно часто готовит, потому что жизнь становится все интенсивнее, и иногда он заказывает еду на дом, чего его мать никогда не делала.

Правильный заголовок статьи должен говорить не о том, что девять из десяти американцев не любят готовить. А в том, что более половины из них (и мужчины в том числе) больше не ненавидят это занятие. Колокол по кулинарии зазвучал слишком рано. Вопреки распространенному мнению, мы проживаем эпоху кулинарного ренессанса, подобной которой никогда не было в истории. Это происходит не в ресторанах с тремя звездами Мишлен и не в особняках богачей, а на скромных кухнях, где обычные люди превращают продукты в яркие и вкусные блюда. Кулинария больше не скучная обязанность, а занятие, на которое мы выделяем время, потому что чувствуем, что это поможет нам стать здоровее, сэкономить деньги, рассказать нашим детям о кимчи или просто получить удовольствие.

«Видим ли мы в нашей жизни что-то действительно приносящее плоды?» – спрашивает Патрик Дрейк, глава HelloFresh, английского сервиса по доставке наборов продуктов с рецептами. Я встречаюсь с ним в офисе на одной из улиц богемного района Лондона Шордич, мы сидим на ступеньках маленького амфитеатра, украшенного искусственной травой. В этом помещении английское отделение HelloFresh регулярно проводит собственную версию конференции TED talks. На Дрейке шапочка, он понемногу ест смесь несоленых орехов из пакета, вспоминая как из юриста стал предпринимателем. Он пытается объяснить мне, почему вопреки всем прогнозам занятие кулинарией сейчас становится более популярным, чем когда-либо.

Теперь много работы за нас делают гаджеты, и Дрейк считает приготовление еды шансом «создать что-то своими руками и получить за это вознаграждение». Сервис HelloFresh доставляет коробки, в которых лежат карточки с рецептами и все необходимые ингредиенты в нужном количестве, вплоть до зубчика чеснока или веточки кориандра. Никаких отходов, кроме большой картонной коробки, в которой лежат сами продукты, но, по крайней мере, она подлежит переработке.

«Мы – подмастерья, вы – шеф-повар!» – этой фразой в 2017 году Amazon анонсировал появление в США онлайн-служб доставки наборов продуктов, причем не только HelloFresh, но и Blue Apron, Plated и других. Всего за пять лет этот рынок вырос с нуля до 5 миллиардов долларов только в США. К 2026 году прогнозируется его рост до 36 миллиардов долларов[326]. Эти цифры все еще выглядят небольшими по сравнению с объемом продаж продуктовых магазинов США, которые составляют около 750 миллиардов долларов в год, но, учитывая, что наборы ингредиентов стали так популярны за совсем короткое время, можно говорить о серьезных переменах в кулинарном поведении.

Когда HelloFresh открылся в Великобритании в 2012 году (а в 2017 году компания уже вышла на рынки семи других стран, включая Нидерланды и Францию), Дрейк осознал, что многие молодые люди вроде него хотели бы сделать приготовление еды частью своей жизни, но рецепты оказались для них препятствием.

«Однажды я пытался приготовить вьетнамский фо», – рассказывает он, глядя на четыре тысячи кулинарных книг в библиотеке HelloFresh. – Я потратил почти 45 фунтов на ингредиенты, которые больше никогда мне не пригодятся». Он явно до сих пор испытывает негативные эмоции по поводу половины килограмма неиспользованной коры корицы, оставшейся в его кухонном ящике после этого фо.

Если вы можете позволить себе отдать 64 фунта стерлингов за четыре «семейных» трапезы на четверых (или 36 фунтов за три вегетарианских на двоих), HelloFresh доставит рецепты и все необходимые ингредиенты, будь то несколько граммов тертого пармезана или шесть куриных бедер без костей, и все будет аккуратно упаковано в коричневые бумажные пакеты. Как будто у вас есть одновременно свой слуга и су-шеф, которые оставляют вам совершить только самые приятные действия.

«Мы хотим навсегда изменить сегодняшнюю систему питания», – объясняет Дрейк. Сама идея продавать наборы продуктов была впервые реализована в Швеции, где еда продавалась специально для семей с детьми, но у Дрейка и его деловых партнеров было предчувствие, что этот способ приготовления может быть привлекателен для гораздо более широкой аудитории.

Так, в рецептах китайской кухни сказано, что добавлять ингредиенты в сковороду-вок следует, когда она «настолько горяча, что начинает дымиться». То есть вам уже полагается знать, как этот процесс выглядит. В тексте карточек из наборов продуктов для самостоятельного приготовления, напротив, не подразумевается, что вы уже что-то знаете, они составлены с пониманием, что на большинстве кухонь, даже у состоятельных людей, среди инструментов могут быть лишь несколько кастрюль, нож и деревянная мешалка. «Мы всегда учитываем, что у клиента нет оборудования», – говорит Патрик Дрейк. Если для блюда требуется соус песто, в рецепте указано, что базилик и орехи следует нарезать вручную, чтобы приготовить его могли даже те клиенты, у которых нет кухонного комбайна. Если необходимо раскатать тесто, то рецепт от HelloFresh предложит использовать бутылку из-под вина, покрытую пищевой пленкой, вместо скалки[327].

Как убежденный владелец скалки, я не считала себя целевой аудиторией таких наборов продуктов. Я относилась к подобным сервисам немного высокомерно и считала их достаточно бессмысленными. После многих лет, когда я сама выбирала все продукты, пытаясь найти самые спелые помидоры или самую свежую рыбу, я не предполагала, что смогу наслаждаться приготовлением блюд, когда кто-то другой выбрал ингредиенты для меня.

Тем не менее, когда я и моя семья попробовали в течение нескольких месяцев заказывать HelloFresh, я была поражена, что за время этого эксперимента мы все стали смотреть на приготовление еды по-другому.

Спросите меня, и я скажу, что обожаю готовить. Я настолько люблю это занятие, что в течение двадцати лет готовила невероятные рождественские ужины для семьи, пекла торты на дни рождения и готовила артишоки на пару. Я получаю истинное удовлетворение, когда вижу, что остатки супа выскребают со дна тарелки. Счастье для меня – разделочная доска, острый нож и лимон.

Неожиданно я обнаружила, что буквально плачу от радости у плиты, потому что понимаю, что теперь не одна я принимаю решение о том, что моя семья будет есть на ужин, и несу пакеты с продуктами домой, потому что они сами появились на пороге, словно чей-то заботливый подарок.

За те недели, когда мы заказывали HelloFresh, мой муж стал готовить гораздо чаще, чем обычно, а наши дети-подростки превратились в самостоятельных поваров. Мой старший семнадцатилетний сын полюбил готовку больше, чем любое другое занятие на кухне – мне не удавалось добиться этого на протяжении многих лет. Его детство прошло за обменом карточек с покемонами, возможно, поэтому он больше внимал уверенным фразам на блестящих рецептурных карточках, чем ворчливому родительскому голосу. Его стандартный репертуар из яичницы и пасты карбонара внезапно расширился до тайского жареного риса с баклажанами, ригатони с креветками и овощей стир-фрай с соевым соусом. Моя четырнадцатилетняя дочь сказала, что, готовя по рецептам на карточках, чувствует себя телевизионным поваром.

Не то чтобы сами рецепты так сильно вдохновляли (хотя те, которые у нас есть, точно пробовали это сделать). По моему опыту, овощи в коробках HelloFresh в основном несезонные (например, красный перец и кабачки), мясо не фермерское и время приготовления часто было указано недостаточное. Когда я сказала Патрику Дрейку, что некоторые блюда HelloFresh, на мой взгляд, должны готовиться дольше на медленном огне, он объяснил, что судя по рыночным исследованиям, у его клиентов есть «золотая середина», около двадцати семи минут – время, которое они хотят провести за приготовлением еды. Если люди увидят в рецепте, что требуется сорок пять минут, они подумают: «Я не могу потратить столько времени!»

Странным образом ультрасовременный подход к кулинарии с наборами ингредиентов напоминает более ранние времена, когда существовали ритуалы есть определенные блюда в конкретные дни недели. В Италии все еще это принято. Как автор кулинарных книг, Рэйчел Родди рассказала в The Guardian, что главные блюда дня в римских тратториях легко предсказать: «Пятница – день пасты и нута или соленой трески, суббота – для римского рубца с мятой и пекорино, в воскресенье подадут феттучине с куриной печенью и также жареного ягненка, понедельник – день риса и эндивия в бульоне, вторник отводится для пасты с фасолью, в среду может быть что угодно, а в четверг – ньокки»[328].

Как Soylent и другие заменители пищи, набор ингредиентов – технология, которая позволяет сузить огромное количество существующих сейчас вариантов питания. «Мы хотим избавить людей от тиранящей необходимости постоянно выбирать», – комментирует Дрейк. Вам следует только выбрать, какие блюда есть в какой день, и все. Как только вы получили вашу коробку, больше не надо принимать никаких решений. Вы знаете, например, что в понедельник будет мексиканский тостадас, во вторник – плов из фрике, а в среду – рыба в панировке с зеленой фасолью и картофелем.

Наборы ингредиентов – это то, как выглядит кулинария, ставшая совершенно необязательным занятием. Это власть и свобода, а не тяжелая работа и скука. В послевоенные годы казалось невозможным сделать приготовление еды удобным, но наборы ингредиентов совместили в себе комфорт и занятие кулинарией. Современному человеку полезно для тела и ума хотя бы на двадцать семь минут отвлечься от телефона и компьютера: почувствовать насыщенный аромат чеснока, понаблюдать, как появляется коричневая корочка у сыра халлуми при жарке, ощутить, как, словно по воску, скользит нож, когда режешь фисташки, – это же чудо!

Кто бы мог подумать, что потребителей можно убедить платить больше за блюда, которые они готовят сами? По моим расчетам (на момент написания книги), в два раза дороже заказать в HelloFresh набор для пасты аррабиата с копченой панчеттой и базиликом, чем купить самостоятельно ингредиенты для этого традиционного блюда итальянской кухни. Но тогда у вас не будет маленькой карточки, в которой написано, что вы съели три из пяти необходимых порций овощей в день, с призывом «Улыбайтесь и заправляйтесь!»

После десятилетий утраты статуса готовыми блюдами приготовление пищи стало желанным. Рост популярности наборов продуктов – отчасти возвращение домашней кулинарии.

Иногда я слышу, как они во время перерывов обмениваются советами о приготовлении веганских блюд – такого не было еще несколько лет тому назад. Хотят ли они поддержать здоровье или просто получить удовольствие, но значительное количество потребителей в последние несколько лет вернулось на кухню.

Имея выбор готовить еду самим или нет, многие из нас остановились на первом. Кулинария сегодня не всегда похожа на ту, какой она была в прошлом, но не стоит по этому поводу огорчаться. Сожалея, что только 10 % американцев любят готовить сами, мы вдруг обнаружили, что, оказывается, кулинария – это то, что можно любить. В прошлом такое утверждение показалось бы смехотворным. Вы готовили не потому, что это вам так нравилось. Вы готовили (под этим «вы» почти всегда подразумевалась женщина) потому, что у вас не было выбора.

В 2016 году историк питания Рейчел Лаудан размышляла о том, как готовила ее мама, которая родилась сто лет назад, в разгар первой мировой войны. Мать Лаудан была женой фермера, и в ее жизни, как и у большинства женщин в 1930-х годах, приготовление еды стояло на первом месте. «Готовка была ее работой, – пишет Лаудан, – и это не подлежало обсуждению. Завтрак должен быть на столе в 9, обед – в 12:30, затем чай, и последний прием пищи – в 17»[329].

Утомительно даже просто читать о том, что ежедневно делала мать Лаудан. Каждое утро она вставала и готовила завтрак из бекона и яйца или вареных яиц, или копченой рыбы, или сосисок:

Она поджаривала хлеб на гриле и складывала его на специальную подставку. Затем накрывала стол застиранной клетчатой скатертью в комнате для завтраков. На поднос во главе стола, где она обычно сидела, ставила заварник с зеленой «бабой» на нем, кипяток в чайнике и кувшин с молоком. Затем нужно было расставить фарфор, разложить столовые приборы, принести масленку, домашнее варенье и тосты. Через полчаса она все убирала и мыла посуду[330].

И весь этот труд только для одного приема пищи. Процедура повторялась еще три раза ежедневно. Каждый раз после окончания трапезы мать Лаудан убирала скатерть и стелила новую.

Однажды Лаудан спросили, была ли ее мать «хорошим поваром», и она немного замешкалась с ответом. По сегодняшним мерам, во многих отношениях кулинарные навыки матери Лаудан были ошеломляющими. «Не помню, чтобы блюда когда-либо подавались позже, или чтобы выпечка не удалась». Все, что ела их семья, было местного производства, свежее и домашнего приготовления. И все же у матери Лаудан не было выбора, быть или не быть искусным поваром. Этого ждали от нее, как и от любой другой жены фермера в Англии в то время. Она готовила не потому, что «любила» готовить, а потому, что это была роль, которую ей отвела жизнь.

Не было ничего необычного в том, как готовила мать Лаудан. Во всяком случае, ее жизнь считалась легкой по меркам тех дней. У жены фермера были мясо и овощи, тогда как городские женщины в начале XX века должны были готовить столько же, располагая при этом скудными ингредиентами и почти не имея оборудования. Зачастую их жилища представляли собой одну комнату без кухни, но готовить приходилось все равно. Мы идеализируем домашнюю еду прошлого, воображая розовощеких аккуратненьких женщин, раскладывающих персики или сливы в прелестные баночки. Кулинария прежних времен отличалась поспешностью приготовления, так как, кроме готовки, женщина должна была управиться и с другими домашними делами, лежащими на ее плечах.

Прежде чем сокрушаться, что домашняя кулинария осталась в прошлом, мы должны помнить, как тяжело было (и все еще остается для миллионов людей) готовить, когда просто нет других вариантов.

«Бедные не готовят» – высокомерное и очень распространенное мнение. Я часто слышу, как некоторые надменно высказываются о том, что малообеспеченные люди могут отлично питаться, если перестанут ходить в McDonald’s и начнут покупать самые простые продукты, такие как рис и фасоль. В 2014 году член консервативной партии Великобритании баронесса Дженкин отметила, что люди голодают, потому что не знают, как готовить, добавив, что вот только утром приготовила себе кашу на завтрак, и это обошлось в копейки; так почему бы бедным не делать то же самое?[331]

Но данные по США говорят, что люди с низкими доходами на самом деле тратят значительно больше времени на приготовление еды дома, чем те, кто лучше обеспечен. Это не значит, что все малоимущие готовят каждый день – как мы видели, когда у потребителей небольшой доход, они также испытывают нехватку времени. Тем не менее, с 1990-х годов и по сегодняшний день увеличилось среднее количество времени, которое люди с низким доходом тратят на приготовление еды: с 57,6 минуты в день в 1992 году до 64 минут в день в 2007–2008 годах. Таким образом, в Великобритании женщины, занятые низкооплачиваемым ручным трудом, вероятнее потратят от получаса и больше в день на приготовление еды, чем женщины, занимающие высокие должности в управленческом и профессиональном классе[332].

Через несколько недель после того, как моя семья провела испытания HelloFresh, я встретилась с Кэтлин Керридж, 38-летней журналисткой и активисткой движения против бедности. У Керридж четверо детей, когда ей исполнилось 29 лет, у нее начались проблемы с сердцем, а впоследствии ей диагностировали рак молочной железы. Ее муж потерял работу, и какое-то время вся семья из шести человек могла выделить лишь 40 фунтов стерлингов на еду в неделю. В рамках HelloFresh на эти деньги можно купить две с половиной семейных трапезы на четверых. Керридж приходилось растягивать эту сумму на двадцать один прием пищи на шестерых. Она и ее муж сейчас работают на низкооплачиваемых должностях, и после оплаты аренды, отопления, школьной формы и других текущих расходов у них никогда не остается достаточно средств на продукты. Каждый день им нужно пускать в ход всю свою изобретательность, чтобы обходиться меньшим, чем хотелось бы.

Керридж невероятно возмущают многие бытующие предположения о том, как готовят люди с ограниченным бюджетом. «Считается, что мы все едим готовые блюда, – говорила она мне на конференции во время кофе-брейка, – но я не могу позволить себе купить готовую еду для шести человек». У нее нет выбора, ей приходится готовить «с нуля» каждый божий день, но это не всегда так прекрасно, как кажется. «Ужасно ходить по супермаркету и говорить детям, что мы не можем позволить себе и то и это». В отличие от многих своих ровесников, дети Керридж всегда любили овощи, но ей приходится ограничивать их употребление, потому что макароны или хлеб обходятся дешевле.

Некоторые из прелестей современной кулинарии только усложнили жизнь Керридж. Перед ней захватывающий рекламный мир, в котором красивые люди едят овощи идеальной формы, а она не может себе их позволить. Ее дочери-подростки умоляли купить «кабачетти» (кабачки, нарезанные длинными полосками, как спагетти) в супермаркете, потому что видели их в Instagram. «Но они стоят в десять раз больше за килограмм, чем сырые кабачки», – говорит Керридж.

Теперь все по-другому. Керридж чувствует насмешку со стороны «идеальной кулинарии». Она пишет, как это мучительно, когда дети наблюдают за ее попытками что-то приготовить «из трех пучков зеленого лука и чашки риса». В идеальном мире, пишет Керридж: «Я бы делала своим детям смузи каждый день на завтрак. И покупала бы только лучшие продукты, фермерские и натуральные. И ела бы 10 порций фруктов и овощей в день». В реальном же мире ужин – только то, что она может позволить себе, и, если повезет, «немного замороженной фасоли»[333].

Итак, сила в готовке? Может быть, в зависимости от исполнителя. Патрик Дрейк сказал мне, что некоторым клиентам HelloFresh, которые никогда раньше не стояли у плиты, наборы ингредиентов позволили впервые приготовить полноценные блюда для своих семей и ощутить новое чувство независимости и самоуважения в процессе. Но совсем другое дело, если приготовление еды – это единственный способ поставить на стол еду. Как в богатых странах мира, так и в бедных миллионы людей по-прежнему готовят еду каждый день за символическое вознаграждение, выражающееся в возможности кормить своих любимых. Эти люди делают жизненно важную работу, готовя еду, которая зачастую защищает их семьи от болезней, связанных с питанием. И почему-то они крайне редко получают уважение, которого заслуживают.

«Мы восторгаемся ароматом кардамона в рисовом пудинге, но о женщинах, которые его приготовили, забываем», – замечает однажды Праджна Десаи. В 2014 году в течение трех с половиной месяцев Десаи проводила кулинарные мастер-классы в Дхарави, самой большой трущобе в Мумбаи, а затем описала процесс приготовления еды и жизнь восьми женщин, с которыми она работала, в своей кулинарной книге The Indecisive Chicken: Stories and Recipes from Eight Dharavi Cooks[334]. Это одна из самых аутентичных книг рецептов, которую я когда-либо читала. Она обнаружила, что эти женщины без всяких рецептов готовят «удивительно четко и уверенно». Эти женщины в процессе занятия кулинарией были готовы рисковать и не возражали, если приготовление блюда займет больше, чем двадцать семь минут. Они вручную раскатывали тесто для ротис из проса, обмакивали белую рыбу в соус из тамаринда и свежего кориандра. В их работе чувствовались мастерство и находчивость: к примеру, зеленые горькие китайские тыквы, фаршированные сладкой арахисовой начинкой, перевязанные шпагатом и обжаренные во фритюре.

Десаи отправилась в Дхарави в 2014 году и нашла добровольцев для кулинарного проекта. На первую встречу пришло около тридцати пяти женщин: «Думаю, они просто хотели хотя бы ненадолго уйти из дома». Но только восемь из них приходили каждый раз. Женщины, многие из которых были неграмотными, собирались три раза в неделю и делились своими рецептами. Для начала Десаи пришлось убедить женщин, что они знают что-то, чем стоит поделиться. «Они думали, что пришли изучать рецепты, а не рассказывать сами», – вспоминает Десаи.

Весной 2017 года я разговаривала с Десаи по скайпу. Она была у себя дома в Мумбаи: на стенах комнаты развешаны разноцветные ткани, откуда-то доносится пение птиц. Десаи по образованию искусствовед. К ней обратилась общественная организация с просьбой сделать проект в трущобах Дхарави о творчестве и здоровье. Первое, о чем она подумала, – это приготовление еды. Оно само по себе является формой искусства, только не признанной в полном объеме.

По мнению Десаи, экономический успех Индии зависит от мастерства традиционной кулинарии женщин, подобных тем, что она встретила в Дхарави. «Страна бы просто развалилась без неоплачиваемого труда этих женщин, которые готовят еду для своих близких три раза в день. Трехразовое питание домашней пищей все еще очень распространено в Индии», – поведала она мне. Но все же работу жен и матерей, которые готовят изысканные блюда, рассчитывая лишь на скудный бюджет, до сих пор должным образом не ценят.

Среди женщин, с которыми работала Десаи, была Кавита Кавалкар, 25-летняя домохозяйка. Одно из ее блюд – рыбная масала – рыба в остром томатном соусе с листьями кориандра. Прежде чем приступить к соусу, Кавита взяла целую луковицу и кусочек сушеного кокоса и обуглила их отдельно на двух газовых горелках. Как пишет Десаи: «Этим первым важным шагом мы подслащиваем лук, а из твердого кокоса выступает сладкое масло». Готовое блюдо, как обнаружила Десаи, – «чистый бархат на языке».

Когда мы сожалеем о том, что почти никто на Западе не «готовит», то имеем в виду ту разновидность кулинарии, которой индийские женщины до сих пор занимаются ежедневно. Восемь женщин из Дхарави в проекте Десаи готовят с нуля даже такие непростые блюда, как лепешки. Их еда разнообразна, вкусна и в основном очень полезна (хотя Десаи заметила, что некоторые из них использовали большое количество дешевого растительного масла, и это глобальная тенденция, описанная в главе 1). Обычная трапеза включает в себя рис, чечевицу, один из видов свежего чатни, салата или другой домашней приправы, как минимум один карри и всегда самодельный йогурт в качестве дополнения. Этот подвиг мастерства и организации повторяется трижды в день, но женщины, с которыми работала Десаи, не видели себя «кем-то, кто делает что-то важное».

С точки зрения питания то, что делают эти женщины, значительно. Но Десаи беспокоится о человеческих издержках – по всей Индии и в других традиционных азиатских обществах – этого кропотливого производства еды. Женщины, которых она встретила в Дхарави, готовят такую разнообразную еду не потому, что хотят, а потому, что «их семьи от них этого ожидают».

Необычные блюда традиционных кухонь, приготовленные женщинами в Индии и не только, заслуживают, чтобы их высоко ценили. Сегодня, когда так много болезней, связанных с неправильным питанием, эти женщины подают на стол профилактические средства трижды в день. Если такие кулинарные традиции погибнут сейчас, когда они нам так нужны, это станет невосполнимой потерей. Вопрос в том, возможно ли их сохранить, не принуждая женщин к жизни, которую немногие бы вели, если бы у них был выбор. Можем ли мы сохранить преимущества традиционного приготовления еды, не заставляя никого чувствовать себя незначительными кухарками?

Дождливое утро в Кейптауне, у меня встреча с Емиси Арибисала, но ее такси застряло в пробке. Я отогреваюсь в хипстерском кафе и неспешно пью кофе с молоком. Арибисала пришла и принесла с собой не только свой заразительный смех, но и пакет с дразнящими деликатесами, от которых шел невообразимый аромат. Внутри были маленькие сушеные рыбки, банка с пастой из чили, медовый чай, сушеный черный инжир и набор невероятно пахнущих пряностей, своим видом и ароматом не похожих ни на одни специи, которые я когда-либо видела раньше.

Арибисала, нигерийский автор кулинарных книг, показала, мне кажется, половину содержимого своей кухни. Она сделала это с гордостью. Для Арибисалы нигерийская еда – это неизвестное сокровище (если можно назвать неизвестным то, что едят 180 миллионов человек). «Я рассказываю миру о нигерийской еде, с которой он пока не знаком», – объявляет она в начале своей книги 2016 года Longthroat Memoirs, которая повествует не только о нигерийской кухне, но и о том, что значит быть женщиной, которая готовит в XXI веке.

Арибисала прекрасно образованная женщина, и она рассказывает, что ее родственницы не советуют ей проводить столько времени на кухне – с ее-то мозгами. Но она глубоко привязана к гастрономии народа йоруба, на которой выросла. Для Арибисалы приготовление еды – это не упрощенная версия HelloFresh, а ряд сложных шагов, которые когда-то считались «кулинарными тестами на женственность»: например, взять кастрюлю с плиты без прихватки или умело нарезать батат без разделочной доски. Она гордится тем, что смело опускает руку в кастрюлю с водой и достает яйцо, сваренное вкрутую. Как Эдди Юн в Чикаго, она хранит кулинарные традиции для своих детей и готовит им густые, вязкие супы из окры и довольно жесткую, с сильным ароматом курицу с очень острым перцем и мускатным орехом.

Но Арибисала признает, что легко понять, почему люди ненавидят готовить. Она знает многих богатых женщин в Абудже, которые кормят своих детей лапшой быстрого приготовления, «когда у их повара с зарплатой 60 тысяч найра выходной. Они заказывают пиццу и китайскую еду на обед и ужин». Не готовить – это совершенно понятная позиция, ведь нигерийская домохозяйка на кухне, в отличие от телевизионного шеф-повара, не получает особого признания. До сих пор готовящая женщина должна покормить всех в семье до того, как поесть самой, терпеть ожоги и порезы, «мозолистые руки», а кроме того, едва ли ее за это поблагодарят[335].

Но все же Арибисала уверена, что кухня для нигерийской женщины – это «комната силы и просветления», место, куда люди приходят голодными, а уходят сытыми. Именно по этой причине (да и по многим другим) Арибисала не прекращает готовить, хотя может этого не делать. Она не единственная, кто отказывается покинуть кухню. «Многие нигерийские женщины, – объясняет она, – готовят на неделю по выходным, замораживают, а в будни разогревают в соответствии с четким графиком, после долгих часов работы. Вечером, отстояв в пробках, они приезжают домой, надевают фартук и идут с гордостью на кухню»[336].

Учитывая, что еда на нашем столе может появиться множеством разнообразных способов, удивительно, что многие из нас – в Африке или Северной Америке, или в Европе – все еще предпочитают готовить сами. Современная кулинария не очень похожа на кулинарию наших бабушек и дедушек, но отчасти потому, что и современные семьи тоже отличаются. В некоторых штатах США двадцать одна семья из тысячи создана однополой парой. Эти домашние хозяйства переделывают свод правил о том, кто готовит, кто убирает и кто присматривает за детьми. В результате, возможно, появится уважение к ценности приготовления еды, потому что никто не ждет, что только один человек будет им заниматься[337].

Все эти годы мы ошибались, когда думали, что готовить – это не такое уж и необходимое занятие. Что может быть важнее, чем деятельность, которая поддерживает здоровье и благополучие ваших близких (включая вас самих)? Это очевидно, если взглянуть на последствия эволюции питания по всему миру. Очень четкая взаимосвязь прослеживается между отказом некоторых сообществ от домашней кухни – от риса и фасоли в Мексике, от овощного супа в Португалии и т. д. – и ростом заболеваний, связанных с питанием.

Как пишет Арибисала, мы должны больше ценить то, «как на самом деле трудно ставить кастрюлю на огонь и готовить что-нибудь съедобное и творческое каждый день без особой надежды на благодарность».

Один из способов сохранить кулинарию в современном мире – смягчить определение самой «кулинарии». Если готовит мужчина, это все еще домашняя кухня. Вы действительно готовите, если разогреваете вчерашнее домашнее карри в микроволновке и в одиночестве съедаете его. И да, если вы используете полдюжины кухонных приборов «для ленивых», о которых ваша прабабушка даже не мечтала, это тоже кулинария.

По всему миру люди используют новые приспособления, чтобы приготовить давно известные вкусные блюда. В Бразилии излюбленным гаджетом стала скороварка, которая готовит старую добрую фейжоаду и рагу из черной фасоли быстрее и используя гораздо меньше энергии. В США, Великобритании и Индии культовый статус среди занятых людей приобрела мультиварка (у меня тоже она есть). Это электрический гаджет, который сочетает в себе медленноварку, скороварку, рисоварку и некоторые другие функции, позволяющие приготовить вкусные времязатратные блюда с минимальным участием человека. В Италии это Bimby (известный еще и под названием «Термомикс»), который может не только взбивать, как кухонный комбайн, но также резать, смешивать, взвешивать. А еще готовить настолько тающий во рту ризотто, как будто кто-то помешивал его с любовью двадцать минут. Один из тридцати итальянцев, среди которых много мужчин, теперь владеет Bimby – поразительно большое количество, учитывая, что стоит он около тысячи евро[338].

Достигнуть этого компромисса сегодня крайне нелегко, но не все так плохо. Готовить, когда у нас нет выбора, – это одно. А выбирать кулинарию, когда нас окружает столько дел, требующих времени и внимания, – это решительное выражение любви, готовите ли вы для себя или для других. У вас нет необходимости брать целый кочан цветной капусты, резать его на мелкие соцветия, поливать лимонным соком, а потом поджаривать в горячей духовке, но вы все равно это делаете. Никто не заставляет вас брать кукурузу, картофель, лук-порей, сливки и готовить из них сытную и приятную похлебку, но все же вы с радостью этим занимаетесь.

Старинные способы питания еще не совсем забылись, и мы вспоминаем о них всякий раз, когда готовим, даже если это всего лишь тарелка супа для себя самого. Простые действия, когда мы берем продукты, варим их или жарим, дают понимание, как много всего мы потеряли в жизни. Приготовление еды заставляет нас обращать внимание на продукты хотя бы в тот момент, когда мы кладем их в кастрюлю.

Самостоятельно готовить – это способ ценить еду и избегать противоречий и излишеств нашей пищевой культуры. Мы не можем готовить каждый день или для каждого приема пищи, но сама кулинария – спасение от такой сумасшедшей современной жизни. Письма подождут ответа. Занятия на велотренажере тоже можно отложить. Уведомления в WhatsApp все приходят и приходят. Оставьте их. Ужин на столе!

Большая часть мира достигла этого сказочного финала: «они никогда больше не голодали». Как мы видели, изобилие продовольствия – это мечта по меркам предыдущих поколений. Веками наши голодные предки утешали себя историями о пряничных домиках, волшебных горшочках, в которых варилось бесконечное количество каши, и жареных рождественских гусях: чем жирнее, тем лучше. Старые европейские сказки мечтают об огромном количестве еды в животе и невероятно сладком чувстве уверенности в будущем, которое приходит, если не ложишься спать голодным.

Истории, которые мы рассказываем о еде, очень важны, потому что они влияют на нас и наше поведение. «И они никогда больше не голодали» – правильная история для перехода от третьего к четвертому этапу питания: отступает голод, приходит изобилие. С 2000 по 2015 год уровень голода в развивающихся странах снизился на 27 %. Это не что иное, как чудо. Однако нам всем должно быть стыдно, что более 800 миллионов человек в мире все еще голодают, в том числе миллионы детей в возрасте до пяти лет, и это негативно скажется на их развитии на всю жизнь. Перед лицом такого ужаса было совершенно естественно сосредоточиться на насущном вопросе: просто производить достаточно продовольствия, чтобы все были сыты. В 1941 году Франклин Рузвельт заявил, что «свобода от нужды» является одной из четырех основных человеческих свобод[339].

Наша продовольственная система была создана селекционерами середины XX века, которые были одержимы идеей урожайности и не придавали большого значения качеству, разнообразию и экологии. Норман Борлоуг, «отец Зеленой революции», как говорят, спас миллиард жизней благодаря тому, что вывел высокоэффективные сорта пшеницы на коротком стебле. С этими цифрами трудно спорить. Сьюзан Дворкин, писательница, которая в начале своей карьеры работала в Министерстве сельского хозяйства США, описала образ мыслей селекционеров, с которыми ей приходилось работать. Они спрашивали: «Сколько продовольствия можно получить с акра? Сколько людей можно прокормить? Вот какие они. Вот о чем они думают. Они не смотрят на красоту обеденного стола. Они хотят только набить живот»[340].

Но, глядя на современную сферу продовольствия, полную противоречий, нельзя сказать, что «они больше никогда не голодали» – счастливый конец для нас. Появились новые проблемы, причиной которых стал рацион. Наша реальность – это двухлетние дети, которым удаляют все зубы, потому что они пьют слишком много сладких напитков, или взрослые, у которых ампутированы конечности из-за диабета второго типа. Наша сельскохозяйственная система все еще работает на производительность и урожайность, хотя проблемы, стоящие перед большинством людей на планете сейчас, – это чрезмерное потребление калорий при слишком маленьком количестве полезных веществ.

«И они никогда больше не голодали» не похоже на хеппи-энд ни для «худых полных» детей Индии, ни для западных потребителей с низким доходом и нехваткой времени, которые пытаются заглушить чувство голода, поедая упакованные снеки. Эта история не поможет нам исправить засилье монокультур в глобальной стандартной диете или безумное количество сахара и рафинированного масла в рационе большинства людей при недостатке полезных микроэлементов. Эта упрощенная история не спасает нас от расстройств пищевого поведения. Более того, голод не удовлетворяется только потреблением питательных веществ.

Привязанность к идее никогда не чувствовать себя голодным объясняет многое (хотя и не все) в нашем нерациональном пищевом поведении. Когда мы едим, мы часто опасаемся не того. Нам не нравятся маленькие порции, а тех, кто советует есть меньше (мяса или сладкого), воспринимаем как злую ведьму из сказки. И наоборот, когда мы смотрим на приторный капкейк, чья питательная ценность равняется 500 ккал, покрытый более чем достаточно масляным кремом и декоративной посыпкой, размером вдвое больше, чем в 1980-х, мы видим только радость, праздник и хеппи-энд.

Нам нужно поменять наше отношение к еде, приспособиться к окружающему нас сейчас изобилию и выработать лучший способ питания. Учитывая, как часто в прошлом люди меняли свою культуру питания, есть все основания надеяться, что странный период, который мы сейчас проживаем, – не последняя глава, а лишь очередной этап, который наши правнуки будут вспоминать с недоумением, так же, как мы сейчас думаем о вождении машины без ремней безопасности или о том, как сигареты когда-то рекламировали как лекарство от астмы. «Что?! Люди давали своим детям разноцветные колечки в сахарной глазури на завтрак? И закон позволял писать на их упаковке, что это „правильный выбор“?»

Я надеюсь, что мы сможем как-то перебраться с четвертого этапа эволюции питания на пятый. Как объясняет Барри Попкин, пятая стадия будет новой моделью питания и жизни, и она наступит через «изменение поведения». Перемены произойдут во всем, и в культуре тоже. Как и в Южной Корее, на пятом этапе сохранится богатство четвертого периода, но его отличие будет в более сдержанном способе питания с акцентом на овощи. Лично я бы хотела сохранить кимчи и новые интересные способы современной кулинарии, но убрала бы «чистое питание» и чувство вины. На пятом этапе из напитков предпочтение должно быть отдано воде, а употребление «калорийных жидкостей» нужно сократить. Увеличится количество «целенаправленной активности», ведь людям необходимо перестать зависеть от автомобилей, и вернуться к ходьбе или поездкам на велосипеде. Хочется надеяться, что после огромного распространения болезней, связанных с питанием, пятая стадия приведет к снижению заболеваемостью НИЗ и ожирением. Я лично надеюсь, что мы также перестанем вешать клеймо на полных людей и поймем, что важнее здоровое питание, а не красивые тела в Instagram. Еда снова будет питать нас, а не делать нас больными[341].

Однако мы не достигнем этого без посторонней помощи. Другими словами, правительства и общественные организации должны будут внести свою лепту.

Как написала журналистка Фелисити Лоуренс в 2018 году, становится все яснее, что изменение этой сферы требует вмешательства государства: «Конечно, можно бороться и по одиночке, но к серьезным результатам это не приведет»[342].

Почему-то даже в момент массового ухудшения здоровья населения идея о том, что правительство обязано помочь своим гражданам правильнее питаться, кажется нам крайне сомнительной. Каждый раз, когда кто-то предлагает принять закон о реформах в продовольствии, раздаются гневные крики о «государстве-няньке!». В 2012 году в Нью-Йорке широкий протест вызвало предложение мэра Блумберга об ограничении на размер тары, в которой продаются сладкие безалкогольные напитки – не более 0,5 литра. Чтобы было ясно: предложение Блумберга не задумывалось как запрет на газировку, и оно не было похоже на нормирование. Граждане все равно смогли бы покупать столько газировки, сколько хотели. И все же закон Блумберга, который был отменен в 2014 году Нью-Йоркским городским советом по здравоохранению еще до его принятия, осуждался как фактическое нарушение личной свободы. «Кажется, он верит, что самая высокая цель правительства – указывать людям, как им жить, до мельчайших подробностей», – заметил один из критиков мэра[343].

Причина такого явного сопротивления государственному вмешательству в сферу продовольствия, на мой взгляд, в человеческом подсознании: с самого детства мы ненавидим, когда нам говорят, что надо и не надо есть, это вызывает у нас бунтарские настроения. Это известно любому родителю, который пытается накормить привередливого ребенка. «Ой, только не надо мне указывать!» – первое, что приходит в голову, когда я читаю утвержденные правительством листовки о правильном питании, в которых советуют употреблять рисовый пирог со сливочным сыром в качестве перекуса. А я люблю сливочный сыр.

В прошлом мы были довольны, когда правительство от нашего имени защищало продовольствие, контролировало, чтобы нам хватало еды. С древних времен основная роль государства была в том, чтобы зернохранилища были полными и продовольствия было достаточно. Даже цель военного нормирования в том, чтобы убедиться, что каждый человек имеет свою долю, хоть и уменьшенную. Моя мама, которая родилась в 1941 году, до сих пор со слезами благодарности вспоминает бесплатный сироп из черной смородины, который британское правительство выдавало детям до пяти лет во время войны, чтобы они получали достаточно витамина С.

Сейчас же сложность в том, что правительства и мэрии не могут просто обещать нам больше продовольствия, потому что у нас его и так слишком много. В результате большинство их действий кажутся карательными. Блумберг считал, что с помощью своего ограничительного закона он просто выполняет обязанности по охране общественного здоровья в городе, где, по статистике, без малого миллион человек страдают от диабета второго типа. Но для его критиков этот закон просто крал из наших тарелок еду (или газировку из наших стаканов размером с ведро).

Тем не менее, правительства не только могут, но и должны пытаться обеспечить людям качество продуктов.

В течение десятилетий мы ошибочно думали лишь о количестве и уделяли слишком мало внимания качеству пищи. Проголодался? Ешь больше. Располнел? Ешь меньше. Пытаемся ли мы сбросить или набрать вес, существует ложное и весьма ограниченное представление о питании как простом процессе потребления и расходования калорий. Но здоровый рацион – это не просто вопрос количества. Как мы уже видели, питаться полезно – не значит, что мы просто должны уменьшить употребление сахара и фастфуда. Необходимо есть такие богатые питательными веществами продукты, как йогурт, рыба, орехи, бобовые и зеленые овощи.

До сих пор существует удивительно распространенное мнение, что еда «хорошего качества» доступна только богатым. Радиоведущий Дерек Купер однажды написал, что проблема пищевой культуры в Великобритании в том, что существует два разных вида еды. Первый – дешевый и невкусный, который Купер назвал «банки из сильно окрашенного мусора». Второй – дорогая еда, которая радует нас такими словами, как «настоящий», «натуральный», «органический», «традиционный», «чистый», «собственное производство». «Но, – вопрошает Купер, – разве не все продукты питания должны быть одинаково безопасными и настолько чистыми и свежими, насколько это возможно? Почему вообще дешевая еда плохая?» За последние пару лет работники сферы продовольствия наконец начинают задаваться этим же вопросом о качестве. Глобальная продовольственная система теперь должна заниматься не только голодом, но и обеспечением более качественного рациона питания повсеместно, для богатых и бедных, молодых и пожилых[344].

Когда я размышляла о том, как рассказать эту новую историю про качество еды, вдруг вспомнила сказку «Три козленка» – любимую сказку моего старшего сына в детстве. Речь в ней идет о трех братьях-козлятах: младшем, среднем и старшем. Они живут на поле с жухлой травой и мечтают съесть что-нибудь получше. Через реку расположен луг с самой сладкой зеленой травой, которую они когда-либо видели. Но чтобы добраться до него, козлята должны пересечь мост, а под ним живет уродливый тролль, пожирающий любого, кто осмелится ступить на него. К счастью, козлятам удается перехитрить злодея, и они благополучно перебираются через мост к сладкой зеленой траве.

«И они достигли луга со сладкой зеленой травой» – это лучшее питание. Такой вариант нравится мне больше, чем «и они никогда больше не голодали». Эта сказка о качестве еды, разнообразии и удовольствии, а не о ее количестве. Наша цель не просто много травы, а трава хорошего качества. (Мне всегда представляется пышный луг с разными видами диких трав.) Эту историю можно трактовать как воссоединение с землей и признание ценности настоящей еды, как у наших предков, охотников-собирателей. В отличие от «чистого питания» и прочих экстремальных систем, это история о том, чтобы стремиться к еде, а не бежать от нее. Речь не идет о чувстве вины или отрицании, в сказке говорится о лучшем питании.

Мы – те самые козлята, и независимо от нашего размера нам нужно перейти мост голодными. Но пока мы пересекаем его, нас ждут уродливые тролли. Эти «тролли» принимают разные формы в зависимости от вашей жизненной ситуации. Вопрос в том, как мы одолеем этих хищников и достигнем сладкой зеленой травы – способа питания, который действительно доставит нам удовольствие и не навредит здоровью.

Не буду притворяться, будто знаю, что там, за мостом. Кто-то утверждает, что в будущем мы будем есть насекомых, а кто-то – что водоросли. Изменения в нашем рационе, которые так необходимы и как можно скорее, не могут произойти сами по себе. Как мы видим, культура питания всегда была связана с множеством аспектов, включая политику и экономику, образование и режимы работы. Я догадываюсь, что «сладкая зеленая трава» будет выглядеть по-своему в разных местах, так как мы начинаем вспоминать некоторые из местных продуктов питания. Те, которые глобальная продовольственная система так упорно пыталась заменить. Нам нужно вернуться к вопросу о том, что выращивать на земле, на которой мы живем, а не ждать, что фермеры будут штамповать одинаковые продукты для всего мира.

Мы нуждаемся в переменах не только в самих продуктах питания, но в культуре. Какой бы ни была пятая стадия, первый шаг к ней – изменить свои мысли о питании. А следующий – поставить ногу на мостик. Повсеместно в мире появляются вселяющие надежду признаки начинающихся перемен.

Когда я спрашиваю Барри Попкина, существует ли в мире что-нибудь, что вселяет в него оптимизм и, возможно, не идет по пути нашего современного губительного способа питания, он сначала говорит одно слово: Чили.

По состоянию на 2016 год в Чили был самый высокий на планете уровень потребления сахаросодержащих напитков. В стране также ели необычайно большое количество соленых снеков, чипсов и упакованных сладостей. Более половины еды, которую приобретала среднестатистическая семья, составляли ультрапереработанные продукты, и у чилийцев зафиксирован второй по величине показатель ожирения в Латинской Америке, после Мексики. По оценкам министерства здравоохранения Чили, около 66 % взрослого населения страны имели избыточный вес или ожирение, и это если учесть, что совсем недавно, в 1980-х годах, основной проблемой было недоедание. До этого момента все знакомо. Все страны Латинской Америки пострадали от ужасных последствий эволюции питания, позже, чем США и Европа, зато в ускоренном темпе[345].

Дальше история пошла по другому пути: в 2016 году в Чили был принят ряд нигде в мире не виданных жестких законов против нездоровых продуктов. Правительство ввело 18 %-й налог на сахаросодержащие газированные напитки – один из самых высоких налогов на сахар на сегодняшний день. Но это было только начало.

Затем был предпринят смелый шаг, который поддержали эксперты в области общественного здравоохранения, но представители отрасли описали как «насильственный»: новые чилийские законы 2016 года заставили производителей хлопьев убрать изображения всех героев мультфильмов с коробок. Это была попытка изменить основную символику упакованных продуктов. Коробки, в которых лежали покрытые сахарной глазурью хлопья, потеряли милых кроликов и белых медведей, и следовательно, больше не было и никаких иллюзий, что такие продукты – неотъемлемая часть счастливого детства. В 2018 году заголовок в New York Times подвел итог закону, заявив: «Чили убивает тигра Тони»[346].

Удаление героев мультфильмов из коробок с хлопьями – это только один элемент в серии законов о продовольствии, которые, вместе взятые, идут в мощное наступление против ведущей к ожирению и болезням пищевой культуры. За всем этим законодательством стоит сенатор Гвидо Жирарди, бывший врач, который описал сахар как «яд нашего времени». Жирарди проводит кампанию за ужесточение законов в сфере продовольствия в Чили с 2007 года, но их окончательное принятие постоянно задерживалось из-за интересов могущественных корпораций. Жирарди описывает возможный триумф строгих продовольственных законов в Чили как «жестокую партизанскую войну». В чилийских школах теперь не разрешается продавать ультраобработанные продукты, такие как шоколад или картофельные чипсы. Продажа яиц Kinder Surprise тоже была запрещена, потому что игрушка внутри лишь увеличивает желание съесть сладкое[347].

Самый поразительный аспект в этих чилийских законах связан с новыми требованиями к маркировке продуктов питания. Попытки использовать маркировку, чтобы убедить население выбирать более полезные продукты, предпринимались много раз прежде, но большинство этих усилий не дали никаких результатов. Информация на упаковках о том, сколько содержится в продукте белков, жиров и углеводов или о количестве порций, должна дать людям все необходимые знания для выбора более здоровой еды. Но это значит, что потребители – рационально мыслящие, образованные люди, которые выбирают продукты свободно, без ограничений бюджета и времени. Это предполагает, что они заботятся о своем здоровье так же, как и диетолог.

До сих пор большинство маркировок на продуктах были как минимум бесполезны, потому что сообщения на них слишком путаны и не учитывают реальное поведение людей в супермаркете. Часто приходится напрягать зрение, чтобы прочитать указанные цифры и понять, что именно система цветового кодирования пытается донести. Многочисленные исследования показали, что списками питательных веществ на пакете чаще всего пользуются потребители с высоким уровнем дохода, у которых уже и так сформированы здоровые предпочтения в еде. Таким образом, большинство маркировок на продуктах лишь укрепляют социальное неравенство в отношении здоровья, которое они, по идее, должны исправить[348].

В Чили решили сделать продовольственную маркировку намного четче и ярче. Все началось в 2014 году с серии предупредительных надписей на продуктах, таких как молоко с разными вкусами и сильно подслащенные йогурты и хлопья для завтрака. На простых шестиугольных метках было написано: «внимание: высокое содержание сахара», «внимание: высокое содержание соли», «внимание: высокое содержание насыщенных жиров» и «внимание: высокое содержание калорий». Правительство Чили так предупреждало своих граждан об «уродливом тролле». По меркам США, эти маркировки были слишком примитивными. Марион Нестле, профессор продовольственной политики в Нью-Йоркском университете, поддержала новые правила, описала их как «абсолютно поразительные». Но для сенатора Жирарди и других чилийских активистов общественного здравоохранения эти этикетки не казались идеальными. Жирарди назвал их «мусором», так как считал, что они не покрывали достаточно широкий ассортимент продуктов питания и потому, что производителям было разрешено печатать такие предупреждения красным, синим или зеленым – цветами, которые имеют положительные ассоциации для многих потребителей[349].

Эти мрачные предупреждения наклеены не только на печенье и снеки, но и на многие продукты, которые позиционируются как «полезные», например йогурты, «легкие» заправки для салатов, неразбавленные соки и батончики-мюсли. Еще слишком рано говорить, помогут ли эти метки уменьшить распространенность ожирения в Чили, но есть признаки того, что поведение потребителей уже меняется: люди постепенно отказываются от вредных продуктов. Почти 40 % опрошенных чилийцев заявили, что они сейчас обращают внимание на черные логотипы при выборе покупок. Патриция Санчес, мать двоих детей, рассказала журналисту New York Times в 2018 году, что она никогда раньше не читала маркировку на продуктах, но новые «заставляют обратить на них внимание»[350].

На момент написания книги некоторые другие страны повторили опыт чилийского законодательства и ввели предупредительные надписи на продуктах. Перу, Израиль и Уругвай переняли чилийскую модель, и, говорят, что Бразилия и Канада тоже могут последовать их примеру.

Новые чилийские законы не получили всеобщего одобрения. Летом 2017 года я встретила прекрасную женщину из Сантьяго, страстно увлекающуюся кулинарией, которая была крайне огорчена, что ее любимая морская соль теперь помечена черной этикеткой, как будто щепотка морской соли в кастрюльке супа равняется порции картофеля фри, ею посыпанной. Другие говорят, что неправильно изображать в черном свете сахар и соль – или любой другой продукт, – потому что есть риск, что люди будут чересчур беспокоиться при выборе еды.

Однако нельзя отрицать, что новые законы стимулируют пищевую промышленность. 20 % всех продуктов, продающихся в Чили (более 1500 наименований), были изменены в соответствии с законом: в их составе уменьшили количество сахара и жира, для того чтобы они могли избежать страшных черных меток. Coca-Cola анонсировала, что 65 % напитков, которые они продают в Чили, в настоящее время либо совсем не содержат сахара, либо его содержание уменьшено[351].

В некотором смысле такое законодательство облегчает жизнь пищевой промышленности. Эксперт по продовольственной политике Коринна Хоукс рассказала мне, что она встречала некоторых представителей многонациональных продовольственных компаний, которые (как они говорят) хотели бы понизить количество сахара в своей продукции, но им трудно это сделать, потому что тогда их хлопья или йогурты будут несладкими и потребители просто будут покупать эти продукты у их конкурентов. Налогообложение и маркировка, подобные тем, что существуют в Чили, создают игровое поле, в котором ни один производитель не будет наказан за удаление из состава сахара.

Должна признаться, что ультрапереработанная еда с низким содержанием сахара не похожа на «сладкую зеленую траву» для меня. Несколько долгосрочных исследований с участием многочисленных групп показали, что низкокалорийные подсластители все же связаны с более высокой заболеваемостью диабетом второго типа и прибавкой в весе. Но даже если эти новые версии продуктов не идеальны, можно только порадоваться, что пищевая промышленность вынуждена задуматься о полезных свойствах своих товаров[352].

Латинскую Америку уже можно назвать мировым лидером в области реформ продовольственной сферы. Бразильский профессор диетологии и общественного здравоохранения Карлос Монтейру рассказал о современном рационе и вреде, который он наносит, и что «бездействие больше не вариант». Он помог разработать официальные рекомендации Бразилии по питанию, которые называют лучшими в мире. Вместо того, чтобы рассказывать населению, какие питательные вещества и в каком количестве следует потреблять, бразильские рекомендации говорят о еде с точки зрения ее натуральности. Они советуют выстраивать рацион на «минимально обработанных продуктах», но они также признают, что масла, жиры, сахар и соль могут быть частью «разнообразного и вкусного питания» при использовании в кулинарии. Официальные рекомендации высоко ценят совместную трапезу за столом, называя ее «естественной частью общественной жизни».

Также в сфере питания широко обсуждалась ситуация в Мексике, где более 70 % населения имеет избыточный вес или ожирение, и местный акцизный налог на сладкие напитки, который стал моделью и вдохновил большинство других стран последовать их примеру. В том числе такой налог был введен в Великобритании весной 2018 года.

Размер мексиканского налога на сладкие напитки равен только одному песо на литр, что эквивалентно нескольким центам. Критики утверждают, что этот акциз, введенный 1 января 2014 года, пока ничего не сделал для снижения уровня ожирения или диабета в стране. Это правда, но учитывая, что налог был введен совсем недавно, судить пока рано.

Все же очевидно, что мексиканский налог вызвал радикальное изменение в питьевых привычках в стране, которая употребляет газировки больше всех в мире. Исследователи из университета Северной Каролины проанализировали влияние налога на покупки. Они сделали внушающее оптимизм наблюдение: записи о покупках в магазинах почти семи тысяч семей зафиксировали уменьшение на 5,5 % приобретаемых сладких напитков за первый же год действия налога. За второй год, в 2015 году, продажи упали еще сильнее – на 9,7 %. Меньше всего стали покупать сладкую воду семьи из «самых низких социально-экономических уровней» – те люди, которые больше всех страдают от заболеваний, связанных с рационом. Между тем продажи не облагаемых налогом напитков, в основном бутилированной воды, выросли[353].

Некоторые утверждали, что мексиканский налог на сахар не достаточно высок, чтобы оказывать ощутимое влияние. Но приведенные выше данные свидетельствуют о том, что даже небольшие корректировки цен на продукты и напитки могут вызвать существенные изменения в поведении потребителей, особенно когда они сопровождаются новой информацией о еде. Как и в Чили, налог на газировку в Мексике был частью более широкой кампании по борьбе с позитивными ассоциациями в отношении нездоровой еды, которые существуют в общественном сознании.

В 2012 году благотворительный фонд Bloomberg Philanthropies выделил средства Алехандро Кастильо, защитнику прав потребителей, который долгое время боролся за то, чтобы нездоровую еду не продавали в мексиканских школах.

Например, Тигр Тони был назван Повелителем Сахара. Кастильо также выпустил ролики социальной рекламы, вышедшей на мексиканском телевидении под названием «12 ложек» – намек на количество сахара в бутылке с газировкой. На одном из плакатов изображены дети, которым протягивают бутылку со сладким напитком. «Вы бы дали им 12 ложек сахара? – вопрошает постер. – Тогда зачем вы даете им газировку?»[354]

Радикальные меры этих мексиканских и чилийских продовольственных законов и сопровождающие их кампании призваны изменить общее представление о том, что нормально в питании. Представьте себя чилийским ребенком, рожденным сегодня, который никогда не будет ассоциировать шоколад и хлопья с очаровательными мультипликационными животными. Без своего мультяшного талисмана пакет с хлопьями, обильно покрытыми глазурью, открывает всю правду о себе. Ведь на самом деле это лишенный питательных веществ и скучный завтрак, ничего, кроме кучи сахара и кукурузы, размокшей в молоке.

Преобразование всей продовольственной системы – сложная задача, которая выглядит труднодостижимой в тех странах, чьи правительства не хотят ничего делать, чтобы противостоять пищевой промышленности. А таких большинство. Легко взглянуть на масштаб проблемы, подобной изменению климата, – и капитулировать. Но, может быть, мы не должны менять всю пищевую среду, чтобы добиться полезных перемен в культуре питания? Может быть, для начала мы могли бы изменить только один ее маленький уголок?

То, что мы едим, очень сильно зависит от среды, в которой мы живем. Но она не равна всему огромному миру. Каждый день мы выбираем, что съесть, в нескольких небольших «микросредах», которые могут быть разными: магазин, ресторан, фуд-корт, семейный стол за ужином. Тереза Марто руководит исследовательским отделом по поведению и здоровью в Кембриджском университете. Там она четыре года занимается научной работой, в ходе которой изучаются вероятные пути изменения подобных микросред для того, чтобы люди стали питаться более правильно. Ее интересует, например, как убедить людей есть меньше мяса и какой самый эффективный способ заставить людей уменьшить порции[355].

Марто и ее коллеги обнаружили, что, казалось бы, крошечное изменение условий, в которых мы выбираем еду и напитки, может оказать существенное влияние на наши решения. Например, меняя размер бокалов, можно подталкивать людей пить больше или меньше. Вывод напрашивается сам собой: чтобы убедить население уменьшить потребление вина, надо в барах и ресторанах использовать меньшие по размеру бокалы (если только бары и рестораны можно было бы убедить подписаться на это). «Это звучит так просто!» – сказала я Марто. И она воскликнула: «Конечно! Абсолютно!» Она подчеркивает, что красота этого подхода заключается в том, что никто никому не указывает, сколько следует пить. За десятилетия работы в сфере питания и поведения она четко знает, что людям категорически не нравится, когда им говорят, сколько есть (или пить). Но когда наша микросреда корректируется, мы меняем свое поведение довольно безболезненно[356].

«Архитектура выбора» – это термин, который исследователи в поведенческой науке сейчас используют для описания разработки среды, в которой все варианты были бы правильными. Я нахожу это привлекательной идеей: мы как будто строим дом из хороших альтернатив, по которому можем свободно бродить, выбирая из еды все, что захотим, не ограничивая себя. Это разительно отличается от сегодняшней ситуации, когда наши благие намерения рушатся перед лицом микроокружения, переполненным намеками на переедание.

Если мы и можем изменить чьи-то привычки питания, так только наших детей, в школе, в окружении наших друзей. Поэтому так печально, что множество школ в США подверглись давлению, в результате которого брендированные нездоровые продукты проникли в их столовые. В 2018 году школы Хьюстона подписали четырехлетний контракт на 8 миллионов долларов с Domino’s Pizza, которая создала специальную версию пиццы для школьников. Она называется Smart Slice, и ее ингредиенты соответствуют школьным стандартам питания. В 2016 году, согласно данным Беттины Элиас Сигел, активистки за улучшение школьного питания, Smart Slice продавалась в 6000 школьных округов США, в 47 штатах. Сигел отмечает, что даже если Smart Slice полезнее, чем кусок обычной пиццы Domino, его присутствие в школах создает узнаваемость бренда и, следовательно, лояльность к компании-производителю у детей. Другими словами, эти компании используют школьную столовую для обучения детей тому, что нездоровая еда – это нормально[357].

Тем не менее, школы также могут стать средой, в которой дети учатся более здоровым пищевым привычкам. Весной 2017 года я посетила Washingborough Academy в Линкольншире, государственную начальную школу, где весь учебный день нацелен на то, чтобы дети строили здоровые отношения с едой. Когда директор Джейсон О’Рурк занял свою должность, первым делом он попросил спонсорскую помощь у местного бизнеса на посадку яблоневого сада, в котором выращивались бы все местные сорта, какие только можно найти. У каждого класса в школе есть собственный огород, где дети выращивают овощи, которые используют потом на уроках кулинарии и поставляют в школьную столовую. Когда О’Рурк показывал мне школу, мы остановились в классе, где дети всерьез спорили о том, что такое красный перец – фрукт или овощ. Мы остановились в школьной «закусочной», где другая группа детей готовила маффины из сладкого картофеля, для того чтобы продавать их во время перерыва в качестве полезного перекуса. Мы видели, как дети вытягивают капусту из земли и других, которые резали лук-порей, чтобы добавить его в картофельный суп.

По меркам большинства школ в Британии, Washingborough Academy уделяет огромное внимание питанию. Действия О’Рурка, должно быть, самого увлеченного едой школьного директора, которого я когда-либо встречала, обусловлены тем, что он был шокирован высокими показателями детского ожирения в Великобритании. Почти каждый пятый ребенок в Британии в возрасте четырех лет уже идет в школу с избыточным весом или ожирением. К тому времени, когда они заканчивают начальную школу (11 лет), таким становится уже каждый третий. Как сухо замечает О’Рурк: «Если бы у моих учеников были бы такие же результаты по математике, меня бы уволили». Также его неприятно удивляет, что британская система образования в настоящее время не считает здоровье детей важной задачей. Он решил, что по крайней мере в Washingborough Academy дети будут воспитаны в новой культуре питания, у которой в приоритете наслаждение вкусом и здоровье.

Я познакомилась с О’Рурком в 2016 году, потому что мы оба вовлечены в группу, которая пытается ввести в Великобритании новую систему образования в области питания под названием Flavour School («Школа вкуса»). Она основана на методике Sapere, сенсорной школе питания, которая применяется в Швеции, Финляндии, Франции и других странах более двадцати лет. Идея в том, что ребенок лучше узнает о еде не через лекции о здоровом питании, а через свои ощущения. На типичном уроке в Flavour School дети надевают шумоподавляющие наушники и пробуют «громкие» и «тихие» продукты (шумный сельдерей, тихая клубника). Или вдыхают запах различных пряностей, спрятанных в баночках, и пытаются угадать, что внутри[358].

О’Рурк воодушевлен возможностями Flavour School, потому что, на его взгляд, многим детям в Washingborough не хватает даже базовых знаний о вкусе и текстуре продуктов. За несколько месяцев до того, как я посетила школу в Washingborough, шеф-повар добавил в меню блюдо из жареных куриных ножек. Повар расстроился от того, что больше половины порций этого блюда остались нетронутыми. Оказалось, что большинство детей никогда не видели раньше кости, хоть курица и была их любимым мясом. Единственная форма куриного мяса, которую они знали, – наггетс без костей и в панировке. Учителям пришлось уговаривать детей попробовать это темное, жестковатое мясо, чтобы они поняли, что да, это действительно курица.

Это всего лишь одна школа в одном уголке Англии, но О’Рурк видит свою работу в продвижении позитивной культуры питания более результативной, чем читать мораль всему миру. В границах школы он и другие учителя могут выступать в качестве «архитекторов» выбора детьми еды. О’Рурк часто замечает, что учителям может быть гораздо легче оказать положительное влияние, чем родителям, для которых детское питание – более эмоциональная область. В большинстве школ день рождения ребенка весь класс отмечает поеданием торта и печенья. В Washingborough на свой день рождения ребенок приносит книгу в школьную библиотеку со специальным экслибрисом внутри, на котором написано его имя.

Изменение культуры питания даже в одной школе создаст волновой эффект, который распространится далеко за пределы классной комнаты. На одном из первых занятий Flavour School летом 2017 года учителя из Washingborough попросили детей в возрасте шести-семи лет рассмотреть разные сорта яблок и описать их цвет и форму: красные или зеленые, блестящие или тусклые, круглые или мягкие. Затем они пробовали их. В понедельник утром несколько родителей сообщили, что когда в выходные они ходили по магазинам, дети умоляли их купить разные сорта яблок так же настойчиво, как когда-то требовали сладости.

Большинство наших пищевых привычек появились в детстве и переучиться чрезвычайно трудно, хотя и возможно. Цифры об изменяющемся детском рационе и весе во всем мире не внушают оптимизма, что в будущем их отношения с едой будут более здоровыми. В подавляющем большинстве стран наблюдается только рост заболеваемости детским ожирением и увеличение потребления нездоровой еды. Но есть одно место в мире, где число детей, страдающих ожирением, наконец, уменьшается. Это происходит благодаря скоординированным усилиям учителей и родителей, политиков, медицинских и социальных работников, психологов, спортивных тренеров и диетологов и даже супермаркетов и сетей быстрого питания.

С 2012 по 2015 год процент детей, имеющих избыточный вес или ожирение, в этом голландском городе снизился на 12 % (два с половиной процентных пункта): с 21 до 18,5 %. Это снижение произошло также среди самых бедных детей города, в основном из семей иммигрантов, которые обычно были более полными, чем дети из голландских семей. Изменение произошло не случайно. Это результат замечательной инициативы, Программы здорового веса Амстердама (AHWP), конечная цель которой в том, чтобы ни один ребенок в городе не получал «нездорового воспитания» и к 2033 году все дети Амстердама имели бы «здоровый вес». Учитывая, что достигнуто на сегодняшний день, эта цель не выглядит такой туманной, как казалось при запуске программы[359].

Мы так много слышим об «ответственном» потреблении, и обычно это лишь прикрытие для фразы: чужая проблема! «Пейте осознанно» пишут на крепких напитках, как будто бы алкоголизм – лишь чей-то каприз, а не болезнь. Те, кому повезло никогда не бороться с лишним весом, часто воспринимают полного человека как того, кто не может себя контролировать. Но у этого утверждения есть большое несоответствие – дети. Может ли ребенок считаться ответственным за свое ожирение, когда он практически не контролирует продукты, которые ему дают?[360]

Рассмотрим случай Рут, болезненно полной четырнадцатилетней суринамской девушки, живущей в Амстердаме. Из-за веса у Рут начались проблемы с печенью. В суринамской культуре полнота у женщин ассоциируется с красотой, но учитывая, что Рут живет в Нидерландах, в окружении стройных тел, она в депрессии и ненавидит то, что не может влезть в свои джинсы. Это проблема многих суринамских и турецких детей, которые также обычно живут в самых бедных кварталах Амстердама.

Родители Рут не живут вместе, и у нее нет возможности есть здоровую еду в родительском доме. Ее отец – водитель такси, его почти никогда нет дома, поэтому он не следит, что ест Рут, но также он не разрешил бы ей выходить на улицу одной. Шансы, что Рут без какой-либо посторонней помощи «возьмет на себя ответственность» за свое здоровье и найдет другой способ питания, крайне малы. Но теперь, благодаря программе здорового веса в Амстердаме, она среди детей, которые получают интенсивное консультирование и другие виды помощи, в зависимости от потребностей конкретного человека, начиная от доступа к спортивному клубу до курсов по здоровому питанию и покупок[361].

Сейчас в каждом городе мира есть дети с ожирением, такие как Рут. Но кроме их родителей, кажется, никого не волнует то, как им тяжело живется.

Программа признает, что этим детям также необходимо поправить психологическое здоровье, а не только физическое.

Цель Амстердамской программы, которая была принята городским советом в 2012 году, состояла в изменении представлений о том, что является «нормальным» для здоровья детей. По сравнению с остальной частью Нидерландов, город имел необычно высокий процент детей с избыточным весом (21 % по сравнению с 13 %), и городскому совету этого было достаточно.

Эрик Ван дер Бург, заместитель мэра по здравоохранению, выдвинул серию смелых реформ, включающих запрет на рекламу фастфуда на спортивных мероприятиях.

После введения этих мер учителя обнаружили, что многих родителей необходимо убеждать, что сок вреден для здоровья: многие из них искренне считали, что эти сладкие напитки полны фруктов и ценных веществ. Однако за пять лет действия программы мысль, что можно утолять жажду водой, опять становится нормальной. Для этого в городе установлено пятьдесят дополнительных питьевых фонтанов[362].

Программа основана на идее, что детское ожирение является «комплексной проблемой», а не виной конкретных людей или отдельного фактора. В социологии комплексными проблемами называют настолько сложные задачи, что их невозможно отнести к какой-то одной области. При решении такой проблемы сложно понять, с чего начинать, потому что она пересекается со многими другими. Но программа здорового веса показывает, что даже на такую сложную проблему, как ожирение, можно оказать положительное влияние[363].

Основой реализации программы стали школы, чья миссия состоит в том, чтобы сделать физическую культуру и здоровую еду нормальной частью распорядка дня каждого ребенка. Руководство города стремится к тому, чтобы во всех амстердамских школах была организована здоровая среда, но примерно в 120 из них сделан дополнительный акцент на физическую активность и правильное питание. Раньше дети часто приносили пирожные и сладости на дни рождения, и амстердамские родители (как и родители всего мира) порой будто соревновались, стараясь предложить самые щедрые угощения, потому что в их понимании это было выражением любви.

Популярный вариант такого угощения: взять с собой набор овощных шашлычков из помидоров, кубиков сыра и зеленых оливок, чтобы поделиться с друзьями. Празднуйте с оливками![364]

Информация, которую дети Амстердама узнают в школе, подкрепляется в других областях жизни. Маркетинг нездоровых продуктов для детей по всему городу был запрещен, и десятки предприятий пищевой промышленности присоединились к Healthy Amsterdam Business Network. Если ребенок приходит в McDonald’s, расположенный недалеко от одной из специализированных школ, ему запрещается покупать что-либо, кроме яблока, без разрешения сопровождающего взрослого.

Общественные деятели рассказывают родителям о важности здорового детского сна и совместного семейного ужина. Программа также поддерживает семьи, которым не хватает ресурсов или образования, чтобы сделать так называемый «здоровый выбор». Иногда невозможно даже приступить к решению проблемы здорового питания, пока этим семьям не будет оказана помощь в других, более насущных проблемах, начиная от нехватки денег на достойное жилье.

На примере Амстердама видно, что происходит, когда мы перестаем видеть неполноценное питание как отсутствие силы воли у конкретного человека и начинаем решать его основные причины. В отчете координаторов программы за 2017 год можно увидеть многое, чем можно гордиться. Например, тем фактом, что ей удалось охватить детей в самых бедных районах. Многие из целей, поставленных в 2012 году, были выполнены. Среди них «значительное сокращение» числа полных пятилетних детей, а в четырех из пяти районов, где работает программа, снизилось число детей с избыточным весом.

Здоровый образ жизни в настоящее время считается аспектом городского проектирования в Амстердаме, где идея «встроенных возможностей для тренировок» стала ключевым элементом всего будущего строительства в городе. Организаторы программы заметили изменения в том, как теперь обсуждают детское здоровье. Люди вместо «родители и дети несут ответственность» стали говорить «мы все ответственны»[365].

На протяжении веков размер города был ограничен количеством граждан, которых он мог прокормить. Города, в свою очередь, оказали непосредственное влияние на то, что мы едим. В наше время и города, и пригороды стали средой, которая как будто специально разработана для того, чтобы люди набирали вес. Каждый день перед нами открываются забитые продуктами витрины, призывающие нас к перееданию, и улицы, настолько загроможденные автомобилями, что любому, особенно ребенку, сложно ездить на велосипеде или ходить пешком. Амстердам указывает дорогу в другой, новый город, чье процветание будет оцениваться по тому, насколько хорошо в нем заботятся о детях.

Всем известно, что одна из главных проблем современного питания состоит в том, что в большинстве стран мира основная масса людей едят слишком мало овощей. Часто говорят, что это нерешаемая проблема, потому что овощи просто… неаппетитные. А что, если можно это изменить? Что если бы мы могли научиться любить растительную пищу?

В отличие от южнокорейцев или португальцев, у британцев никогда не было прекрасных взаимоотношений с овощами. Раньше их частенько разваривали до серого безвкусного состояния, иногда добавляя щепотку пищевой соды для порядка. В течение десятилетий после второй мировой войны англичане ели на удивление большое количество овощей, но не для удовольствия, это была некая обязанность. Растительная пища была неотъемлемым элементом «мяса и двух овощей» – основной структуры блюд на британской тарелке. Люди ели овощи, но не наслаждались ими. Просто нужно было есть мясо, картошку и подливку. Данные опроса 1958 года показывают, что среднестатистический взрослый британец съедал около 400 граммов свежих овощей каждый день – близко к современной суточной порции, официально рекомендованной Всемирной организацией здравоохранения[366].

В послевоенные годы традиция «мяса и двух овощей» в Британии начала вымирать, по крайней мере, как повседневное явление. Она была вытеснена и появлением множества новых полуфабрикатов, и послаблениями в культуре питания. Как только англичане почувствовали свободу от социального обязательства есть овощи, растительная пища начала исчезать из их тарелок. Взрослые, которых в детстве принуждали глотать переваренный лук-порей в белом соусе, не хотели таких мучений для собственных детей. И, по состоянию на 2017 год, обычный взрослый британец уже ел всего 128 граммов овощей в день – чуть больше полутора порций[367]. Один из самых употребляемых источников овощей для британского ребенка – это консервированная фасоль в томатном соусе с сахаром[368].

Например, рецепты Йотама Оттоленги возвели цветную капусту в статус буквально самого желанного продукта. Открывая для себя кухни народов мира, люди научились любить разные овощи: от пак-чой из Китая до тосканского кейла из Италии. Для многих в современной Британии питание растениями превратилось в волшебную игру «Поймай их всех!» Мы ходим на фермерские рынки и пробуем красивые сорта овощей, от которых нам никогда не приходилось «страдать» в школьной столовой: свекла Кьоджа, цветная капуста романеско, оранжевые помидоры, желтые кабачки.

Однако те британцы, которые больше всего в этом нуждаются, не принимают участия в этой овощной революции. Сейчас в Великобритании кто-то наслаждается целым калейдоскопом овощей, в то время как другие едят их меньше, чем когда-либо. «Люди очень хорошо осведомлены о том, что нужно есть овощи, – говорит Анна Тейлор, исполнительный директор The Food Foundation, – но эти знания не применяются в реальности». Осознав проблему, Тейлор организовала Peas Please, амбициозный, отдельно финансируемый трехлетний проект, который работает с восемьюдесятью различными организациями: от фермерских хозяйств до больниц, от супермаркетов до предприятий общественного питания, чтобы у всех людей с разным доходом была возможность есть овощи. Тейлор считает, что увеличение потребления овощей – единственная корректировка рациона, которая наиболее благотворно скажется и на здоровье людей, и на окружающей среде. «Нельзя сказать, что мы достигли успеха, когда единственное изменение – это появление фиолетовой моркови на фермерском рынке», – говорит Тейлор.

По словам Тейлор, «огромная, огромная задача» Peas Please в том, чтобы каждый британец ежедневно съедал дополнительную порцию овощей. Важный элемент кампании Peas Please – сбор средств на рекламу, которая сделала бы овощи «крутыми». В The Food Foundation, независимом органе, который занимается здоровой продовольственной политикой, проанализировали, сколько денег на рекламу различных продуктов было потрачено в Великобритании с 2010 по 2016 год, и выяснили, что доля, потраченная на рекламу овощей, составила всего 1,2 % из этой огромной суммы.

Для сравнения: на рекламу тортов, печенья, кондитерских изделий и мороженого потрачено намного больше и эта сумма продолжает расти – с 18,8 % в 2010 году до 22,2 % в 2015-м. В 2015 году на рекламу овощей в Великобритании истратили 12 миллионов фунтов стерлингов, а на продвижение одних только безалкогольных напитков было потрачено почти 87 миллионов фунтов стерлингов. Овощам крайне сложно бороться за место на наших тарелках, когда столько вкладывается в «раскрутку» нездоровой еды. При помощи сбора средств от неравнодушных людей на серию новой рекламы растительной пищи Peas Please надеется создать более ровное игровое поле между брокколи и картофельными чипсами[369].

Еще одна причина, по которой в Британии – как и во всем мире – едят так мало овощей, в том, что они плохо промоутируются там, где основная масса людей покупает продукты, в супермаркетах. Peas Please провел переговоры с торговыми сетями, и некоторые пошли навстречу: руководство супермаркетов Sainsbury’s дало обещание, что всегда будет размещать овощи на «вдохновляющие постаменты» магазина (причудливое название для торцов в отделе охлажденных продуктов). В Sainsbury’s также проводится эксперимент «овощная лавка». Клиенты выбирают овощи, а затем подходят с ними к прилавку, где сотрудник совершенно бесплатно нарежет их как угодно: соломкой, рельефно, полосками или спиральками. Еще одно предприятие поддержало проект: пекарня Gregg’s, недорогая сеть кофеен, которая пообещала продать 15 миллионов дополнительных порций овощей в 2018–2020 годах в сэндвичах и салатах. Тейлор рассказала, что она сознательно обратилась к Gregg’s, потому что хочет изменить ситуацию с потреблением овощей «за пределами столичной элиты».

Как и в Амстердаме, проект Peas Please работает сразу во многих направлениях. Слишком долго вопрос о том, ест человек много или мало овощей, воспринимался исключительно как личный выбор. Но когда вы живете в обществе, где к капусте относятся как к плохой шутке, а свежие овощи не рассматриваются как основной компонент питания, то уже нельзя говорить о личных предпочтениях. Решение проблемы употребления британцами овощей требует «системного подхода», замечает Тейлор. Кроме всего прочего, проект работает над тем, чтобы больше свежих овощей было в продаже в магазинах «у дома», где многие семьи с низким доходом совершают покупки.

Одной из вдохновляющих идей для Peas Please был нью-йоркский проект Healthy Bodegas. Во многих районах этого города люди в основном покупают еду в магазинах шаговой доступности. Традиционно эти магазины специализировались на ультрапереработанных продуктах с длительным сроком хранения, например консервированном супе и картофельных чипсах. Но в 2005 году Департамент здравоохранения Нью-Йорка запустил программу, целью которой стало увеличение в точках розничной торговли количества полезных продуктов. По состоянию на 2012 год проект уже работал с более чем тысячей магазинов. Он оказывал поддержку владельцам магазинов, чтобы в ассортименте появилось больше полезных свежих продуктов по низким ценам, особенно фруктов и овощей[370].

Малообеспеченные семьи так же, как любые другие, могут наслаждаться овощами, если устранить некоторые препятствия. В 2013 и 2014 годах благотворительная организация Alexandra Rose через детские центры в Хакни подарила 81 лондонской семье ваучеры на бесплатные фрукты и овощи на местных рынках. Заинтересованные могли посетить кулинарные мастер-классы по приготовлению овощей. Преимущество этой акции было в том, что ее целью было долгосрочное изменение привычек и вкусов. Принявшие участие в мастер-классах отметили, что они сейчас «экспериментируют с разными продуктами, например свеклой». Благодаря этим ваучерам, которые сейчас распространяются не только в Хакни, но и в Хаммерсмите, Ламбете и Фулхэме, люди покупают овощи, которые никогда не пробовали раньше. Одна женщина рассказала, что ей и ее ребенку теперь больше нравятся овощи. «Я с большим удовольствием ем салат, а не шашлык»,[371] – поделилась другая[372].

Peas Please – попытка выработать пристрастие к овощам по всей стране. Уже можно говорить о зарождении этой любви в Великобритании и за ее пределами. В 2016–2017 годах продажи свеклы в стране выросли на 34 миллиона фунтов стерлингов – на 6 % в годовом исчислении. Супермаркеты удивлены успехом овощей, которые продаются в качестве альтернативы пасте с низким содержанием углеводов, начиная от «кабачетти» до кускуса из цветной капусты и «лазаньи» из мускатной тыквы. Невероятно высокие продажи этих продуктов позволяют предположить, что потенциально овощи могут стать доступнее для всех, а не только для элиты.

На сегодняшний день британцы еще далеки от безоговорочного принятия овощей. Еще предстоит выяснить, станет ли Великобритания (или, например, США) когда-либо страной, где едят так же много растительной пищи, как во Вьетнаме или Индии. Эта проблема, как признали многие участники Овощного саммита, подобна задачке о курице и яйце.

Большинство западных потребителей еще преследуют плохие воспоминания о переваренном рагу в школе или дома, и они не ждут от овощей приятного вкуса. Поэтому мы не жалуемся, что морковь из супермаркета безвкусная, а кабачок – как губка. Но как у нас могут появиться вкусные овощи, которые заставят нас их полюбить, если мы не научимся этого просить?

Проблема большинства кулинарных рекомендаций в том, что в них слишком много шагов. В традиционном американском рецепте жареной тыквы, обычной или мускатной, мы увидим серию действий, направленных на исправление вкусовых свойств самого продукта. Перед запеканием в инструкции рекомендуется обильно смазать маслом, посолить и сдобрить кленовым сиропом тыкву, чтобы скрыть пресную и водянистую оранжевую плоть овоща.

Но что, если рецепты начинались бы не со списка ингредиентов, а с семян? Эта революционная идея принадлежит американскому шеф-повару Дэну Барберу: в 2018 году он основал компанию Row 7, цель которой изменить способ селекции овощей и в конечном счете других агрокультур. В 2009 году Барбер принимал группу селекционеров в своем ресторане Blue Hill в Stone Barns, штате Нью-Йорк. После трапезы Барбер вместе с селекционером Майклом Мазуреком отправился на экскурсию по кухне, где один из поваров готовил мускатную тыкву. Барбер спросил Мазурека: «Если вы такой хороший селекционер, почему бы вам не сделать вкус мускатной тыквы лучше?» Барбер хотел знать, почему селекционеры не сделают этот овощ менее водянистым и более концентрированным по вкусу. Мазурек, доцент селекции растений и генетики в Корнеллском университете, ответил, что за все годы работы, «никто никогда не просил меня выводить овощи с улучшенным вкусом».

Этот разговор между Барбером и Мазуреком, возможно, запросто изменил будущее сельского хозяйства. В тот момент, когда Мазурек встретился с Барбером, он уже начал работу над созданием миниатюрной мускатной тыквы, но ее продажи были совсем невысоки, потому что такие овощи «не отвечают пониманию многих людей о том, какой должна быть хорошая мускатная тыква». После встречи с Барбером Мазурек провел следующие пару лет над разработкой нового сорта «ханинат», который в удивительно короткий промежуток времени изменил весь рынок мускатной тыквы в США.

«Ханинат» доказал, что потребители готовы платить больше за овощ меньшего размера, но лучшего вкуса, если у них есть такая возможность. Сорт «ханинат» не продавался на фермерских рынках до 2015 года. К 2017 году он выращивался уже в 90 % ферм на северо-востоке, и миллионы таких плодов продавались в Trader Joe’s и Whole Foods и стали частью наборов ингредиентов в Blue Apron. Конечная цель Дэна Барбера в том, чтобы «ханинат» – и более насыщенные по вкусу вариации других овощей – стали доступны потребителям во всех супермаркетах массового рынка, таких как Walmart[373].

«Ханинат» меньше и плотнее обычной мускатной тыквы. Этот овощ составит хорошую компанию другим продуктам на вашей тарелке. Плоды этой тыквы тонкокожие, их не нужно чистить (а значит, у них меньше отходов) и содержат в три раза больше бета-каротина по сравнению с обычной мускатной.

Но главное – эти овощи настолько богаты вкусом и ароматом, как будто в их составе уже есть все необходимые приправы и специи и не нужно больше ничего добавлять.

Когда Мазурек почти закончил свою работу, он обратился к Дэну Барберу, чтобы тот приготовил несколько образцов и выбрал лучший. Барбер нашел, что «ханинат» такой насыщенный, что ему не нужен ни коричневый сахар, ни кленовый сироп, чтобы усилить вкус[374].

Сам Барбер рассматривает триумф «ханината» как переворот в современном сельском хозяйстве. Он рассказал, что когда Мазурек впервые показал «эту уменьшенную мускатную тыкву» и описал ее невероятный вкус «большим людям агробизнеса», то многие его не поддержали. Один из них сказал Мазуреку, что такие плоды не соответствуют «логарифму» тыквы в супермаркете, потому что у них не тот размер. Другой предположил, что потребители не будут платить на 10–20 % больше за тыкву, которая на 60 % меньше. «Оба, – комментирует Барбер, – были совершенно неправы»[375].

Благодаря тому, что в «ханинате» упор сделан на вкус и спелость, плоды этого сорта резко отличаются от всех остальных овощей массового производства, которые сейчас выращиваются и продаются. Мускатную тыкву, например, всегда собирают еще незрелой, потому что это минимизирует риск того, что плоды сгниют прямо на лозе.

Собирать зеленые овощи на руку дистрибьюторам и розничным магазинам, но для потребителей в этом нет ничего хорошего, потому что мы все время едим не совсем зрелую тыкву.

В отличие от этого, Мазурек вывел «ханинат» таким, чтобы кожура изменяла цвет с зеленого до бледно-медового в тот самый момент, когда плод созрел, и овощи собирают спелыми. Как сказал Барбер: «90 % успеха этой тыквы в том, что она, черт возьми, зрелая! Мы не едим спелую тыкву. Это безумие».

Барбер надеется, что «ханинат» – лишь первый шаг в его большом проекте «демократизации вкуса», шаг к созданию насыщенных овощей, которые будут доступны широкому кругу людей. В отличие от многих других современных сортов семян, «ханинат» не запатентован, его может вырастить каждый, кто захочет. Компания Барбера Row 7 – первая в истории семенная компания, построенная на сотрудничестве между поварами и селекционерами, – уже вывела семь сортов овощей (и работает над новыми). Среди них перец, картофель, «жирный и сложный» огурец и свекла, которая понравится даже ребенку[376]. Она выведена селекционером в Висконсине и называется «блейдж флейм бит». Барбер беседовал с этим селекционером о том, почему многие люди не любят свеклу. Он отметил, что этот овощ содержит соединение геосмин, придающий ему землистый привкус, который некоторым нравится, но многие (включая моих детей) его не переносят. Этот селекционер решил, как сказал Барбер, «действовать против геосмина», пока не вывел свеклу без какого-либо привкуса, такую сладкую, что ее можно есть сырой. Барбер рассматривает «блейдж флейм бит» как «вкусные ворота», ведущие к любви к обычной свекле[377].

Проект Барбера так гениален отчасти потому, что он не поучает потребителей, как они неправы в своей нелюбви к тыкве или свекле, а создает возможность преодолеть человеческие предрассудки. В этом подходе больше пряника, чем кнута. Он не оглядывается на традиционные продукты, а смело смотрит вперед, стремясь найти более вкусные варианты. Если это будущее еды, то все не так уж плохо.

Во многих попытках улучшить наш рацион уделялось слишком мало внимания роли вкусовых предпочтений.

За последние два года в Flavour School я провела несколько мастер-классов сенсорного питания в местной начальной школе для детей четырех-пяти лет. Детей часто заставляют чувствовать, что они «неправы», если не получают удовольствия от определенных продуктов, но что делать, если вина не в ребенке, а в самой еде и в том, как она предлагается? Мне кажется, что у детей часто есть веские причины не любить фрукты и овощи, потому что многие из них в массовой продаже действительно не так уж хороши на вкус. Многие дети рассказали мне, что ненавидят помидоры, потому что они холодные и водянистые, но когда я предложила им маленькие, сладкие, спелые, с концентрированным вкусом черри комнатной температуры, многие противники томатов изменили свое мнение.

Если мы собираемся «пересечь мост» и достигнуть лучшего способа питания, нам нужно расширить понимание здоровой еды, которая была бы доступной всем и учитывала бы предпочтения людей, а не подавляла их. Как мы уже видели, в эволюции питания прослеживается глобальное изменение предпочтений и пьедестал приносящей самое большое удовольствие еды в значительной степени занят ультрапереработанными продуктами и фастфудом. Но так быть не должно.

Многим клиентам вашингтонского диетолога Шармейн Джонс (в большинстве это афроамериканцы) трудно отказаться от фастфуда, потому что они воспринимают почти все, что считается здоровой едой, как то, что предназначено «только для белых людей». Большинство ее клиентов – малообеспеченные, чернокожие женщины, страдающие диабетом второго типа, высоким уровнем холестерина и сердечной недостаточностью. Они очень хотели бы быть здоровыми, но им трудно поменять свои пищевые привычки, когда окружающая культура транслирует образ полезной еды как что-то эксклюзивное и чуждое им: здоровый образ жизни по версии Goop. Одна из клиенток Джонс, Таниша Гордон, 37-летняя работница сферы ИТ, ела исключительно бургеры, тако и жареную курицу – вкус этой еды напоминал ей дом, хотя у нее уже был диагностирован преддиабет. Гордон рассказала репортеру HuffPost, что большая часть того, что есть в продаже и считается в обществе «здоровой едой», кажется ей «едой для белого человека»: «эти экстравагантные салаты со всякими ингредиентами, например маленькими грецкими орехами и маринованным луком». Она смогла изменить рацион, только когда нашла свой вариант здорового питания, отвечающего ее вкусовым предпочтениям. Джонс учит своих клиентов готовить более здоровую афроамериканскую еду – блюда одновременно вкусные и полные питательных веществ[378].

Эти позитивные культурные изменения начнут распространяться среди всего населения, только когда правительства признают, что доступ к высококачественной еде, под которой я подразумеваю не только полезную, но и ту еду, которая людям понравится на вкус, – это не роскошь, а необходимость.

В 1948 году Всеобщая декларация прав человека провозгласила еду основным правом человека: «Каждый человек имеет право на уровень жизни, адекватный для здоровья и благополучия… включая еду». Проблема в том, что в течение десятилетий, зацикливаясь на проблеме голода, мы опустили наши стандарты полезной еды слишком низко. Только то, что люди не умирают с голода, не означает, что они хорошо питаются. Как написал в своем Твиттере эпидемиолог Дариуш Мозаффарян: «Сытые, но слабые и страдающие диабетом – это никакая не победа»[379].

В последние пару лет эксперты по продовольственной политике наконец-то стали работать над более качественным рационом для всех: и для тех, кто страдает от недоедания в бедных государствах, и для людей с ожирением в богатых и со средним уровнем дохода странах. Как мы знаем из научного труда Фумиаки Имамуры, для качества питания действительно важно не только то, что мы едим, но и то, что стараемся не употреблять. Вот почему некоторые модели питания африканских стран являются самыми здоровыми в мире – это те немногие места, где цельнозерновые, овощи и бобовые все еще остаются основными компонентами в ежедневных блюдах, а не странными специальными ингредиентами, которые вы покупаете, соблюдая диету для похудения.

Чтобы вернуть внимание к качеству рациона, нам потребуется поразмышлять о том, что сможет побудить людей есть больше одних продуктов и меньше других. Недостаточно просто указать, что следует есть. Необходимо помочь населению изменить свои предпочтения в пользу здорового питания. Как было посчитано учеными Университета Тафтса, каждый год в США умирает больше людей из-за рациона с низким содержанием орехов и семян (59 374 смертей), чем от диеты с преобладанием сладких газированных напитков (51 694 смертей). Но как часто вы наблюдаете кампанию общественного здравоохранения, пропагандирующую вкус и пользу фундука?[380]

На примере Амстердама стало ясно, что проблема современного питания не может быть решена лишь действиями в одной области. Продуманная и эффективная продовольственная политика по борьбе с ожирением должна работать на нескольких фронтах сразу. Следует стремиться создать среду, в которой легче приобщиться к здоровой еде, а также устранить барьеры, которые действительно мешают людям ее покупать и есть. Необходимо найти способ вознаграждения фермеров, производящих более качественные продукты, перепланировать наши города, чтобы здоровое питание стало самым простым вариантом.

Нам нужна экономическая политика, которая сделает полезную еду более доступной.

Также не помешает прерываться на обеденный перерыв на предприятиях, и это не должно считаться признаком слабости[381].

Вы не выбирали среду, в которой научились есть, и не проектировали магазины, в которых покупаете продукты. Если вы потребляете слишком много сахара и рафинированного масла, то это не из-за вас, а из-за того, что вас окружает. Всегда будут те, кто настаивает, что еда – это вопрос личной ответственности и что неправильно вмешиваться в продовольственный рынок. Но эта точка зрения предполагает, что продовольственная среда, в которой мы сейчас живем, естественна и нормальна: как будто сладкие напитки и кондитерские изделия в каждом магазине появились по воле Божьей. На самом деле, как мы видели, почти все аспекты современного питания крайне новы и показались бы странными еще несколько десятилетий назад. Поэтому есть все основания полагать, что наши пищевые привычки могут и будут развиваться дальше.

Мы никогда так много не перекусывали, и никогда у нас не было такого широкого выбора напитков. Мы никогда не ели такой низкокачественный хлеб и столько безвкусных бананов. Мы никогда не потребляли такой узкий ассортимент ингредиентов в глобальном смысле. Мы никогда не ели в кафе и ресторанах так часто и никогда не заказывали так много еды на дом. У нас никогда не было так много «суперфудов» и так много картошки фри. Мы никогда не готовили так много курицы. Мы никогда не сидели на таком количестве диет и никогда не пили столько литров натурального свежевыжатого зеленого сока. Мы никогда не были в таком замешательстве в отношении еды.

Но если история чему-то учит, так это тому, что мы не всегда будем питаться так, как сейчас. В эти странные времена у нас есть утешение: правильные аспекты современного питания – это лучшее из всего, что было когда-либо, а худшие не останутся с нами навсегда. Где бы вы ни жили, и как бы вы ни питались сейчас, я надеюсь, что вы сможете дойти до своей собственной «сладкой зеленой травы».

Как я уже говорила, то, как мы едим, обусловлено не только нашим личным выбором. Однако это не значит, что не стоит пытаться повлиять на ситуацию и улучшать свое питание. Пока мы заняты делами и ждем появления новой, усовершенствованной пищевой культуры (если просто сидеть и ждать, то потребуется слишком много времени!), есть то, что каждый из нас может сделать, чтобы насладиться лучшим в современной еде, а не стать ее рабом. Подобные личностные изменения, возможно, покажутся банальными, но это не так. Иногда это все, что нам доступно. Надеюсь, вы не будете возражать, если я изложу некоторые свои мысли о том, как ориентироваться в этом мире изобилия. Нет ничего более личного, чем вопрос питания, поэтому, если что-то именно вам не подходит, просто игнорируйте это.

Мы не можем вернуться к тому, что ели наши прабабушки, но мы могли бы использовать их тарелки (и другую посуду). Так часто мы сейчас вообще не пользуемся тарелками и поэтому не ощущаем значимости происходящего. Мы едим из картонных коробок пальцами или пластиковыми вилками, которые затем выбрасываем (конечно, вилки, а не пальцы). Но новое не всегда значит лучшее. Керамические тарелки – это замечательная технология. Они не только многоразовые и прочные, но и красивые. Хорошая тарелка – украшена ли она сине-белым узором или просто белая – придает структуру трапезе и может улучшить настроение во время еды.

Вспомните американцев японского происхождения в Сан-Франциско, которые начали испытывать проблемы с сердцем, когда переняли американский способ питания на ходу. Ритуалы приема пищи действительно имеют значение, и блюдо в фарфоровой посуде, которое едят сидя за столом, более полезное, чем то, что в спешке проглотили прямо из обертки. Жизнь не позволяет нам есть каждый раз из керамики, но чем чаще мы это будем делать, тем лучше.

Фастфуд – это не единственный вид еды, порции которой стали чрезмерно большими в последнее время. Наши с любовью приготовленные дома ужины также увеличились в размерах, вместе с размером наших обеденных тарелок. «Большая» обеденная тарелка в 1950-х годах была диаметром 25 см, тогда как современная может достигать 28 см, а в результате мы накладываем себе намного больше, чем нужно[382]. Порция, которая казалась щедрой в 1950-х годах, сейчас выглядит мизерной.

Тереза Марто, руководитель исследовательского отдела по поведению и здоровью в Кембриджском университете, установила, что размер стандартного бокала в Англии увеличился в семь раз с 1700 года до наших дней. Типичный фужер в 1700 году был крошечным, всего на 70 мл, тогда как среднестатистический бокал в 2016–17 годах – уже 449 мл. Даже учитывая, что большинство людей не наполняют свой почти пол-литровый фужер до краев, это невероятное увеличение[383].

Я обнаружила, что как только вы начинаете использовать старую посуду, то ваши представления о размерах порций также меняются, даже когда вы не у себя дома и едите из других тарелок. Многие из нас полностью забыли чувство, какой должна быль нормальная порция – что неудивительно, учитывая запутанные сообщения на упаковках продуктов о том, сколько именно следует есть. Часто рекомендованная порция на пачке хлопьев для завтрака крайне мала, чтобы количество калорий было крошечным – так пытаются привлечь пытающихся похудеть потребителей. В 2010 году был проведен опрос среди почти 1500 пожилых южнокорейцев, и в результате было обнаружено, что они все еще сохранили в значительной степени общую память о размерах порции, потому что все они ели блюда одной традиционной кухни. Они все «знали», что порция белого риса 75 граммов, а шпината – 40 граммов.

Эти тарелки ваши друзья, потому что они дадут вам то, что так необходимо – контроль, и не нужно считать калории и отказываться от употребления некоторых групп продуктов. Другой вариант: купите маленькие блюда в китайском супермаркете и применяйте азиатский ритуал еды «по-семейному», когда на стол ставят несколько больших блюд и каждый из присутствующих сам накладывает себе понемногу, пока не наестся. Или можно купить индийский набор для тхали, состоящий из 25-сантиметрового подноса из нержавеющей стали и нескольких небольших чаш, которые ставят сверху – такая посуда поможет не только контролировать порцию, но и сделать питание разнообразным.

Еще один вариант – глубокие тарелки «боул». С 2016 года такая посуда приобрела поразительную популярность, особенно среди современных шеф-поваров, которые используют их для приготовления блюд «боул»: полезные и вкусные сочетания зерновых и рагу, или яркие овощи.

На эти маленькие тарелки, плоские или глубокие, вы должны положить лучшие новые продукты, которые наш мир может предложить. Используйте тарелки как способ продумать структуру трапезы и каким продуктам вы хотите отдать приоритет. Если ваше блюдо – это не кусок мяса в окружении нескольких овощей, тогда что? Может быть, это множество овощей с небольшой добавкой из мяса или рыбы. Или, возможно, это три разных блюда из овощей или бобовых с контрастными вкусами и немного лапши, зерновых, соленья или лепешки. Суть в том, что едой может быть почти все, что угодно, главное, чтобы она вам нравилась на вкус и наполняла вас энергией. Пробуйте новые фрукты и специи, которых никогда не видели ваши бабушки и дедушки, не бойтесь углеводов и жиров. С вашими тарелками вы все сделаете правильно.

Некоторые гуру здоровья говорят просто: «Не пейте калории». В мире капучино и красного вина это кажется немного нереальным. Этот подход также оставляет возможность выпить двухлитровую бутылку диетической газировки с надписью «0 калорий», что тоже не полезно для здоровья. Но пока физиология человека не станет воспринимать калории из жидкостей, лучшим планом действий будет относиться ко всем напиткам, кроме воды (включая сок), так, как будто это перекус, который следует употреблять умеренно. Спросите себя: я хочу пить или я голодный, или у меня другая причина, по которой я хочу напиток? Если вы хотите пить, нет ничего лучше воды.

На мой взгляд, лучший способ избежать употребления газированных напитков (и фраппучино, и подобных им) в том, чтобы отучить свои рецепторы от сладкого, пока такие продукты на самом деле перестанут казаться привлекательными. Тот же подход работает с сахаром в горячих напитках. Как и изменение любой другой привычки, требуется время, чтобы наши вкусовые рецепторы приспособились, и поначалу будет сложно. Но если вы сможете это преодолеть, то вдруг обнаружите, что даже представить себе не можете что-то очень сладкое у себя во рту. В идеале наши правительства должны сделать больше, чтобы защитить нас и наших детей от явно вредного воздействия сахара в напитках.

Исключение – чай. Распространение ожирения в Китае совпало с замещением несладкого зеленого чая другими напитками. «Чай» во всех его видах – от зеленого до черного, от кофеиносодержащего до травяного – может быть идеальным решением для того, чтобы наслаждаться разнообразными современными напитками без употребления избыточного количества сахара или подсластителей. По сравнению с молочным кофе даже черный чай с добавлением молока содержит очень мало калорий, и чем меньше вы его настаиваете, тем меньше в нем кофеина, а в травяном он совсем отсутствует. Если вы думаете, что «травяной чай» – это скучно, то возьмите свежую мяту или немного тертого имбиря, залейте кипятком, подождите три минуты, затем процедите в фарфоровую кружку – это то, что одновременно придаст вам сил и успокоит.

Другое исключение – самостоятельно приготовленная вода с разными вкусами. Я заметила, что такие напитки становятся популярными в спортивных залах и отелях, где в кулеры с водой часто добавляют ломтики огурца или цитрусовых, чтобы у воды был легкий вкус, без добавления сахара или подсластителей. Один турецкий шеф-повар рассказал мне, что готовит напиток, который он называет «вечная вода». Он нарезает определенный вид турецкой хурмы и заливает водой, чтобы настоялась, затем сливает в течение нескольких часов. По его словам, сначала вкус хурмы ощущается слабо, но со временем становится сильнее, наполняя воду сладкой зрелостью фруктов.

Перекусы никогда бы не стали серьезной частью нашего питания, если бы мы не начали пренебрегать основными приемами пищи. Вместо того чтобы одержимо думать об идеальном снеке в 100 калорий, мы должны тратить больше времени на планирование вкусных и сытных трапез с паузами между ними. Между прочим, профессор Коринна Хоукс отметила, что большинство упакованных снеков, таких как попкорн, на упаковках которых сейчас пишут «полезный», не имеют «абсолютно никакой ценности» в рационе, потому что в них лишь рафинированные масла и рафинированные зерновые. Как мы видели в главе 1, один из элементов эволюции питания включает в себя снижение статуса хлеба как основного продукта питания, но хлеб лучше и питательнее, чем девять десятых от того, что продается в качестве снеков. «Съешьте кусочек цельнозернового хлеба, если хотите перекусить с пользой», – говорит Хоукс[384].

Легче поменять любимые продукты, чем заставить себя есть то, что не нравится. Мы часто говорим, что проблема здорового питания в отсутствии удовольствия, как будто можно наслаждаться только упакованными продуктами с высоким содержанием сахара, масла и соли. Но еда без удовольствия – это совсем не еда. Самый эффективный инструмент против мира, способствующему ожирению, – работа над развитием новых предпочтений, пока вы не начнете получать удовольствие от еды, которая на самом деле для вас полезна.

Многие наши проблемы с питанием сводятся к тому, что продукты, которые мы должны есть, и те, которые хотим есть, – две разные вещи. Цветная капуста – обязанность, шоколад – любовь. Это неудивительно, учитывая, что на нас всех повлиял агрессивный маркетинг продуктов с высоким содержанием сахара, рафинированных жиров и соли, утверждающий, что именно эти продукты приносят удовольствие. Но что если цветная капуста может стать объектом вожделения? Пример Южной Кореи показывает, что гораздо проще питаться полезной едой, когда она – как кимчи – самая аппетитная.

Не нужно беспокоиться о том, придерживаетесь ли вы идеального рациона хотя бы потому, что стремление к совершенству может сделать ваши отношения с едой несчастливыми. Вместо того, чтобы гнаться за идеалами, просто сместите фокус в направлении более здорового питания. Для большинства из нас легче уменьшить количество потребления мяса или сахара, чем полностью исключить их. Как показывают исследования Фумиаки Имамуры, соблюдать рацион питания важно, но трудно. Отчасти потому, что сейчас мы встречаем разрозненные рекомендации о правильном питании. Есть большая разница между рационом, большая часть которого состоит из ультрапереработанных продуктов (как в случае среднестатистического жителя США и Великобритании) и питанием, где они составляют лишь 20 %.

Что такое здоровое питание? Многие диетологи пропагандируют средиземноморскую диету, включающую в себя оливковое масло, рыбу, орехи, овощи, бобовые и фрукты. Другие отдают предпочтение новой скандинавской диете, рациональному способу питания, основанному на базовых продуктах: ягодах и темных зерновых, таких как рожь, ячмень и овес, рапсовом масле и жирной рыбе, например сельди и лососе. Но тем из нас, кто не живет ни на Средиземноморском побережье, ни в Скандинавии, возможно, придется изобретать собственные модели питания. Фумияки Имамура рассказал мне, что после переезда из Японии он спрашивал многих людей в США и Британии о том, что такое здоровый местный рацион, «и никто не смог ответить мне». Это тревожный факт, что никто еще не может определить «здоровую американскую диету», однако можно увидеть в этом возможность. Будущее нашего рациона – это чистый лист, на котором мы можем писать свои правила.

Многие люди сегодня беспокоятся, достаточно ли они употребляют белка. Подсказка: если вы думаете об этом, то, вероятно, все у вас в порядке. Но, как мы уже видели, вполне возможно, что в соотношении белка и углеводов в вашем рационе немного не хватает первого. Восстановите баланс, например заменив картофельное пюре или рис на фасоль или чечевицу, или вместо обычного бутерброда на обед съешьте сэндвич в датском стиле из ржаного хлеба с копченой рыбой или тарелку ароматного карри с лепешкой (половина хлеба – вдвое больше удовольствия).

На Западе хлеб подают в начале трапезы, но в Китае рис или лапшу традиционно едят в последнюю очередь. Это мудро. Небольшое исследование, опубликованное в 2017 году, в котором участвовало шестнадцать человек с диабетом второго типа, обнаружило, что употребление белковой пищи и овощей в начале трапезы, а только затем углеводов, снижает уровень сахара в крови более эффективно, чем обратная последовательность. Дополнительный бонус в том, что мы, как правило, едим наиболее жадно в начале, когда голодны, поэтому такой подход поможет вам съесть больше овощей. Я использовала этот трюк с младшим ребенком, который не очень любил овощи. В начале каждого приема пищи я подавала ему блюдо с овощами, которые можно было есть прямо руками. Теперь он так привык есть их в первую очередь, что даже не дотрагивается до других продуктов на тарелке, пока не съест их все (если только там нет грибов – они вне конкуренции). Однако я бы не стала следовать этому правилу слишком категорично. Есть много блюд (например, жаркое, пельмени или вьетнамский фо), где все элементы объединены, и это даже лучше[385].

Стандартная мировая диета, как мы видели, в основном состоит из продуктов животного происхождения, пшеницы, риса, кукурузы, сахара, рафинированных растительных масел и бананов «кавендиш». Учитывая, что такой рацион, по всей видимости, является причиной масштабного ухудшения здоровья населения, имеет смысл сделать свое питание не таким «среднестатистическим». Это не очень легко, потому что порой то, что выглядит как разнообразие, не является таковым на уровне ингредиентов, и многое из того, что мы выбираем, предопределено ассортиментом магазинов. Но при любой возможности расширяйте свой набор основных продуктов питания. Тим Спектор, профессор генетической эпидемиологии Королевского колледжа Лондона, отмечает, что когда мы едим, то действительно кормим не только себя, но и микробиом в нашем кишечнике, а для его здоровья требуется разнообразный рацион и польза, которая содержится в ферментированных продуктах, таких как соленья или натуральный йогурт. Попробуйте сливы, не только груши; экспериментируйте с рожью, не зацикливайтесь лишь на пшенице; открывайте для себя разные сорта яблок, необычные сыры и столько видов овощей, сколько сможете найти. Не думайте, что вы обязательно должны есть только дорогие продукты и те, что «в тренде». Селедка или консервированные сардины легко могут заменить дикого лосося. Если вы раньше ели лишь бессемянный виноград, то насладитесь новым ощущением косточек во рту.

В зависимости от вашего рабочего графика у вас может не быть времени, чтобы готовить обед или ужин. Придется проявить изобретательность, чтобы найти другое время для этого, но все возможно. В любой момент, когда у вас вдруг обнаруживается свободное время, подумайте о том, чтобы потратить его на приготовление или наслаждение едой. Можно приготовить карри в скороварке, поставить в холодильник и съесть на следующий день. Или действительно стоит приготовить обеды на несколько дней вперед и оставить их в холодильнике. Появилась новая мода на «заготовки», когда люди планируют и заранее готовят еду на неделю, – это один из способов решить проблему нехватки времени на кулинарию.

Если мы совсем не выделяем время на еду, мы прямым текстом говорим, что это не важно для нас. Одну мою знакомую люди часто спрашивают, когда она успевает готовить. «А когда вы успеваете смотреть телевизор?» – отвечает она.

Большая часть кулинарии, которую мы видим по телевизору или в журналах, практически бесполезна для повседневной жизни. Нас окружает слишком много рецептов сложных тортов и кондитерских изделий и недостаточно супов и рагу. Не так ценно знать, как сделать идеальную шелковистую глазурь из сливочного масла. Гораздо полезнее иметь четкую инструкцию в голове для жаркого или вкусного овощного пирога, который вы можете приготовить из того, что у вас есть в холодильнике.

Продукты, которые сейчас в тренде, не только неоправданно дороги, их также чаще всего подделывают, как мы уже знаем. Вы можете сэкономить деньги и «проголосовать кошельком» за большее разнообразие, выбирая непопулярные продукты. Можно купить весеннюю зелень вместо капусты кейл. Собирать бесплатно ежевику осенью и замораживать ее вместо того, чтобы не в сезон покупать дорогую чернику или другие так называемые «суперфуды».

Не волнуйтесь слишком сильно, смогла бы ваша прабабушка узнать то, что вы едите. Вот если вы сами не знаете, что лежит в тарелке прямо перед вами – это уже реальная проблема.

Одним из самых мощных движений против глобализации нашего питания стало возрождение собирательства. «Каждый должен быть собирателем», – заявляет датский шеф-повар Рене Редзепи из копенгагенского NOMA[386]. Редзепи верит в «изучение съедобной среды» и восстановление «географии как основы гастрономии». Редзепи собирает различную лесную зелень с такой палитрой вкусов, что салат ромэн из магазина по сравнению с ней покажется скучным и безвкусным. При приготовлении еды он использует сладкий клевер, на вкус напоминающий диптерикс душистый, пряный кресс-салат и щавель, кислый, почти как лимон. Несколько раз мне удавалось собрать дикий чеснок весной, и я была поражена, какой он насыщенно зеленый и жгучий на вкус. Он только и ждет нас – совершенно бесплатно.

Как насчет остальных? Конечно, не у всех есть время утром перед работой идти в лес собирать травы. Но мы все же можем использовать подход собирателей в обычной жизни, с любопытством изучая новые блюда. Посмотрите на еду перед вами и задайте себе вопрос, съедобна ли она. Это было бы отличным началом – если бы мы научились понимать, из чего состоит то, что лежит на нашей тарелке.

Весной 2018 года я побывала в Нанкине вместе с сыном-подростком. Он провел в Китае уже девять месяцев, изучая мандаринское наречие китайского языка. Мы отправились поесть вместе с его друзьями в одно местечко, где мой сын заказал фунчозу с обжаренной свининой и овощами, пояснив, что он это блюдо заказывал много раз и это вкусно. Я была так счастлива, меня так распирала гордость, что мой почти взрослый сын так легко заказывает еду на иностранном языке. «Здорово, что ты выбрал эту лапшу из бобов мунг», – сказала я. «Мама, ты не права, это рисовая лапша», – ответил он. Дальше мы стали спорить, из чего же сделана эта лапша. (Из бобов мунг, между прочим.) Потом я подумала, как странно, что человек может наслаждаться блюдом, совершенно не зная, что он на самом деле ест.

Мы живем и питаемся в условиях мирового рынка и не можем от него спрятаться. Не получится разнообразить и улучшить качество рациона, просто заявив об этом желании. Однако поможет то, что вы сможете хотя бы назвать ингредиенты, лежащие в вашей тарелке.

Один из аспектов современного продовольственного парадокса в том, что мы живем в мире сенсорной перегрузки, но наши чувства практически не работают. Через рекламу и социальные сети нас засыпают образами еды в гипертрофированном объеме. Но простой процесс взаимодействия наших органов чувств с едой зачастую теряется. Мы выбираем еду руководствуясь надписями на упаковке, а не тем, что говорят наши рецепторы, – протеиновый батончик прямое тому подтверждение. Это печальный способ питания и немного нечеловечный.

Если мы переедаем, то отчасти потому, что только вкусовые рецепторы участвует в процессе приема пищи, а остальные остаются полуголодными. Готовьте медленно, потрогайте каждый ингредиент, почувствуйте его аромат – можно насытиться уже во время занятия кулинарией, и в конечном итоге вы съедите меньше.

Даже в напряженные дни мы можем «накормить» свои органы чувств. Пусть у вас будут маленькие горшочки с травами на кухне или в саду, если он у вас есть. Если надо поднять настроение, возьмите лист мяты, разотрите его в руке и глубоко вдохните.

Постарайтесь понять ощущения от еды не только во рту. Что испытывают другие ваши органы чувств? Почувствуйте аромат, прикоснитесь и рассмотрите еду, прежде чем попробовать. Наблюдайте, как апельсин распадается на дольки. Учитесь понимать разницу между свежим и выдохшимся чесноком, между кислотой лимона и уксуса. Попробуйте наслаждаться калейдоскопом всевозможных вкусов, не только сладким. Цените горечь грейпфрута и цикория. Прислушайтесь к хрусту, который издает действительно хороший тост. Вдохните запах палочки корицы, прежде чем добавить ее в кастрюлю с рисом. Проведите пальцем по ребристому стеблю сельдерея. Вернитесь к своим чувствам.